обосрать/расцеловать мобила, мыло, аська, места в сети парад одного урода проза, стихи, картинки Артем Явас рекомендует попытка автобиографии Анонсы & ЖЖ
РЕВАНШ 2008 new

ПОПЫТКИ ЮМОРА


Я ТОЖЕ БЫЛ ПОДОНКОМ


поэзия
картинки

читали: 127
отзывов: 1
   
 

МАТРЕШКА

Маринка сидела на крыльце и болтала обутой в сандалию ногой, рассматривая воробьев. У нее сегодня не было крошек, чтобы покормить их, а без угощения воробьи приближаться не хотели. Они дерзко орали, выискивая в придорожной пыли зерна, и иногда дрались между собой. Маринка для них была словно пустое место.

Смотреть на воробьев давно наскучило — то ли дело голубятня у Агафоновых, вот там действительно птицы! — но еще скучнее было заниматься на пианино, которое родители купили месяц назад, мечтая сделать из нее пианистку. Папа договорился насчет репетитора, и теперь раз в неделю к ним приходила с соседней улицы Майя Гуревич — 25-летняя учительница с рыжими кудряшками и в круглых очках — она показывала Маринке, как ставить пальцы. Дальше гамм дело пока не зашло, и вообще, если начистоту, Маринка втайне ненавидела пианино, мечтая вырвать из него струны. Из-за уроков музыки ее не пускали гулять. А на улице было столько интересного! У соседей Федьки Самсонова, говорили, был пожар — сгорела поленница и флигель. Из моря вчера выкинуло дохлого дельфина. На голубятне появился голубь турман, который, по рассказам Федьки, умеет кувыркаться в полете. И еще надо бы позарез проверить тайник в дубовом дупле — не намочило ли ночным дождем.

Маринка уже готова была бежать со двора, и даже встала — но вспомнила про ненавистные гаммы и, надувшись, снова опустилась на крылечные доски. Это все мама виновата — она придумала купить пианино. Причем родители еще обставили это как подарок! К черту бы такие подарки… Маринка вздохнула.

От тяжелых мыслей ее отвлекло движение, обозначившееся на улице. Маринка присмотрелась и узнала дядю Сережу — его клетчатый костюм трудно было с чем-то спутать. Дядя Сережа был каким-то дальним родственником папы и изредка заходил к ним в гости. Правда, папа его почему-то не очень любил и называл бездельником. Поскольку дядя Сережа шел в ее сторону, в голове Маринки тут же сложился коварный план мести. Вот сейчас, когда он подойдет, она скажет на него нехорошее слово. А когда дядя поинтересуется, кто научил ее таким словам, она ответит, что так на него сказала мама.

На самом деле это слово сказал папа, но какая разница, если все равно оно относилось к дяде Сереже?

А дядя Сережа разозлится и, даст бог, ударит маму по морде. Это будет Маринке хоть какая-то сатисфакция за домашнее заточение.

Дядя был полноват и потому слегка отдувался при ходьбе, при этом издавая необычный звук, будто говорил букву «П». Маринка неоднократно пыталась копировать эту манеру, но у нее ничего не получалось. Наверное, для этого надо было быть большой, как дядя. А Маринка была еще маленькой и рядом с большими людьми временами чувствовала себя совсем крошечной.

Дядя, похоже, был в хорошем настроении, потому что, несмотря на букву «П», насвистывал на ходу и даже помахивал своей тросточкой. Маринка бы тоже хотела научиться свистеть — вон Федька умел же — но для этого надо было, чтобы выпал хоть один передний зуб. Поэтому она жила надеждой, что в чечевице за завтраком ей попадется камешек. Но пока ничего не попадалось. Между тем дядя Сережа заметил Маринку, заулыбался и отсалютовал ей двумя пальцами.

Маринка собралась с духом и выпалила:

— Дядя Сережа, вы мудак.

Улыбка дяди Сережи дрогнула, но затем расползлась еще шире. Он остановился и, сняв шляпу, стал ей обмахиваться. На его висках блестели, оползая, капли пота.

— Это почему же я мудак? — спросил дядя Сережа с нескрываемым интересом.

Это были совсем не те слова, которых ждала Маринка, потому, смешавшись, она ответила тоже невпопад:

— Потому что мама меня гулять не пускает.

Дядя Сережа расхохотался во весь голос. Он даже прислонил трость к перилам крыльца и взялся за живот, чтобы было удобнее хохотать.

— Абсолютно железная логика! — согласился он, отсмеявшись. — Абсолютно. А теперь вот что — пойдем-ка к твоей маме.

Он взял Маринку за руку и потащил в дом. Убегать было поздно, и девочка покорилась судьбе. «Теперь уж точно запрут и никуда целую неделю не выпустят», — подумала она тоскливо. Взаперти сидеть ей не нравилось. Да и кому бы понравилось, если все самое интересное происходит за пределами дома?

На кухне мамы не оказалось — там дремала бабушка в кресле-качалке с вязанием в руках. Последние годы у бабушки было старческое слабоумие, но держать спицы она еще не разучилась. Доктор Розенберг сказал, что ей нужны какие-нибудь развивающее упражнения, так что теперь бабушке не возбранялось вязать днем и ночью, даже в полной темноте — получались чудесные, похожие на змей восьмиметровые носки, которые мама потом, вздыхая, распускала.

Они нашли маму в гостиной, где та читала какую-то книгу. При виде вошедших она быстро положила ее на стол и накрыла газетой. Дядя Сережа обменялся с ней приветствиями, потом сказал пару слов о погоде, и мама согласилась, что жара просто невыносимая. Маринка все ждала, когда же дядя Сережа наябедничает, и мама начнет испепелять ее взглядом, а потом побледнеет и схватится за виски. Но мама наоборот — порозовела, а потом и вовсе сказала нечто невероятное, взъерошив волосы на дочкиной голове:

— Мариночка, сходи-ка погуляй, нам с дядей поговорить надо.

От неожиданности Маринка ошалела. Два раза повторять не пришлось: через минуту ее пятки уже мелькали в конце улицы.

Первым делом Маринка побежала к Федьке Самсонову — с ним было интересней гулять, и к тому же он рядом с Федькой ее не решался задирать Родька — рыжий дурак, у которого случился пожар. Этот Родька вечно за всеми следил и подслушивал, а ей и вовсе не давал проходу и норовил то обозвать, то бросить в нее ком земли. И правильно, что они погорели всем домом — будет знать теперь!

У Самсоновых дома никого не оказалось. Маринка покричала какое-то время Федькино имя, потом толкнула калитку и вошла во двор. По двору расхаживали куры и утки. Рыл лапой землю тощий голенастый петух. Полкан из будки не подал голоса — видимо, спал, или опять стянул ошейник и побежал за дом разорять огород. Его уже несколько раз за это били смертным боем, но он, отлежавшись, снова делал набеги на грядки — и иногда даже ел горох, Маринка сама видела.

Замечтавшись, она не заметила, что куры стали выскакивать через открытую калитку. Бросилась закрывать — но куда там... Поймать их теперь было невозможно, и Маринка предпочла ретироваться.

Досада давила ее сердце: из-за глупых курей она теперь не посмотрит на то, что осталось от соседского пожара. В любой момент вернутся родители Федьки, и если они узнают, что курей выпустила она, то мало ей не покажется. Еще и с Федькой, глядишь, запретят играть — а без Федьки ее не пускают на голубятню. Голубятня важнее пожара, потому что голуби живые и красивые, а пепелище — его и в другой раз можно посмотреть.

С этими мыслями она добежала до пустыря в конце улицы, пересекла его и вошла под тень деревьев — здесь были такие заросли, что можно было играть в индейцев. Правда, ей рассказывали, что с дубов падают клещи, но Маринку это не останавливало. Она видела, как вынимают клещей — мажут их маслом, чтобы задохлись, потом берут пинцетом и выкручивают, словно болт из стены — и не считала, что это сложная процедура.

В дупле ее ждали сокровища: стеклянный шарик, оловянный солдатик, коробок спичек с ежом на этикетке и пачка пистонов. Маринка любила рассматривать их, а между шариком и солдатиком устраивала кукольный театр — ставила сказку «Колобок», где шарик был колобком, а солдатик играл и за деда с бабкой, и за всех лестных животных. Можно было бы держать все эти вещи дома, но прятать сокровища в своей комнате было неинтересно — а пистоны еще и небезопасно. Они могли взрываться без всякой причины, и Маринка однажды получила от мамы за это такой нагоняй, что сочла за лучшее перенести все дорогие сердцу мелочи в дупло старого дуба.

Оглядевшись — не смотрит ли кто — Маринка поставила ногу на вздыбившийся дубовый корень, как на ступеньку, взобралась на него и сунула руку в дупло. Пальцы нащупали пустоту. Маринка растерянно обшаривала дупло по второму, третьему, десятому разу, но тщетно — там ничего не было.

Ее обокрали!

Глаза Маринки защипало. Унылая, раздавленная, она спустилась на землю и побрела домой.

Возле их дома стоял, блестя спицами колес, автомобиль, купленный папой в прошлом году. Маринка подошла ближе и увидела самого папу — стоя у крыльца, он брезгливо держал одной рукой за грудки дядю Сережу, а второй бил его по пунцовому лицу. В окне беззвучно перекосилось лицо мамы — тоже ярко-пунцовое, хотя маму по щекам никто не бил. Мама одной рукой поправляла съехавшую бретельку платья, а второй закрывала себе рот рукой, как будто боялась, что оттуда что-то выскочит.

— Я тебе сколько раз… говорил… — бормотал папа, в бешенстве нанося удары, — чтобы ты… скот-т-тина… сюда… больше… не приходил…

На дяде Сереже не было пиджака, а подтяжки почему-то болтались на уровне бедер. Свою тросточку он куда-то дел. Папа повалтузил его еще с минуту, потом отшвырнул так, что дядя кувырком полетел в канаву, и ушел в дом. Мамино лицо исчезло из оконного проема, и несколько секунд спустя оттуда вылетели шляпа, трость и пиджак. Потом внутри начался звон, как будто били посуду. Слышались папины крики.

Дядя Сережа быстро подобрал свои вещи, нахлобучил запылившуюся шляпу на растрепанные волосы и, подмигнув Маринке, удалился — вид у него был хоть и помятый, но все такой же озорной.

Маринка постояла как-то время у крыльца, напряженно раздумывая, получится ли у нее прошмыгнуть в свою комнату, не попавшись папе на глаза. Но тут папа вышел на крыльцо сам.

— Ты-то мне и нужна, — сказал он тоном, не предвещающим ничего хорошего. — А ну-ка иди сюда…

— Я… просто гуляю, — попыталась защититься Маринка, но только вызвала новую вспышку гнева.

— Конечно! Она просто гуляет! — папа разозлился окончательно. — Она гуляет и выпускает чужих курей, вы это видели? А я этих распроклятых курей давлю автомобилем, и мне выставляют счет! Отлично, архизамечательно!

— Самсоновых же нету… — пролепетала Маринка.

— Конечно, нету, они на воды уехали. Зато соседка, Дарья Епифановна, все видела. Мать этого твоего… Родьки, что ли. А еще… — Тут папа словно что-то вспомнил, и глаза его совсем побелели от ярости. Он сунул руку в карман жилетки и выдернул оттуда пистон. Из другого кармана появился коробок спичек с ежиком на этикетке. — Вот это вот что? Что, я тебя спрашиваю?

— Пистон, спички, — прошептала Маринка, съеживаясь.

— После пожара нашли возле поленницы. А прошлую неделю ты с этими спичками всюду шастала. Бесово отродье, ты хоть понимаешь, какой убыток людям причинила!

— Это не я, — сдерживаемые с самого момента пропажи сокровищ слезы прорвали плотину и покатились по Маринкиным щекам. — Не я! У меня украли!

— Украли! Еще врет! — отец больно схватил ее за ухо. Маринка втянула голову в плечи: когда отец злился, он словно вырастал до потолка, а она, напротив, становилась маленькой-маленькой, и ей безотчетно хотелось спрятаться в какую-нибудь щель, где можно пересидеть все бури.

— Не вру-у-у-у, — плач перешел в рыдания. — Это Родька-а-а… Он вечно следи-и-т… И укра-а-ал…

— Гуляла она! — папа выкручивал Маринкино ухо, словно паровой вентиль. — Гуляла! В мать пошла! Все бы только гулять, только бы шляться!

Он потащил ее, упирающуюся, в дом, подгоняя звонкими шлепками по заднице.

— В мать!.. Пошла!.. В мать!.. Пошла!.. В мать!..

Мама уже сидела в кресле, раскинув ноги. Лицо ее покрывали разноцветные пятна, колени, прикрытые клетчатой тканью юбки, мелко тряслись.

Умолять было бесполезно. Не переставая подвывать, Маринка приподняла подол, нагнула голову и протиснулась в мать. В темноту и тесноту.

Следом задвинули пианино.

— Занимайся! Пока гаммы не выучишь, будешь там сидеть! — рявкнул отец напоследок, и стало темно. — В мать пошла! В мать! — кричал он теперь уже маме. Спустя полминуты вокруг все закачалось — это маму запирали в бабушку. После этого все наружные звуки пропали.

Сидеть в тишине было невыносимо. Глотая слезы, Маринка откинула крышку пианино и тронула клавиши. Они отозвались глухо и камерно.

Бабушка продолжала безмятежно спать в кресле-качалке со спицами в руках. Папа поплотнее сдвинул ей ноги, перевязав для верности двухметровым носком, потом вышел в гостиную и подобрал с ковра осколки разбитых тарелок.

Напольные часы лязгнули и пробили три.

Через несколько минут тренькнул дверной колокольчик — пришла давать урок Майя Гуревич.

— Не заперто! — прозвучало в ответ.

Майя вошла и увидела папу, лежащего на диване в полосатых носках и жующего тлеющую папиросу. В руках у него была неприличная книжка, которую читала мама до прихода дяди Сережи.

Майя бросила взгляд на обложку и зарделась.

— Иван Николаевич, — сказала она, ища взглядом пианино. — А где же…

— Об этом не беспокойся, — сообщил папа, пыхтя папиросным дымом. — Я все устроил. Сегодня будешь заниматься не с Мариной, а со мной. Только изучать будем не пианино, а флейту. Умеешь на флейте?

— Н-нет… то есть…

— Это не страшно, я научу. — Он нетерпеливо отбросил книгу и, подмигнув девушке, вынул из кармана хрустящую ассигнацию. — Ну так что, есть тут желающие погрызть гранит науки?

Майя не удержалась, хихикнула. Потом присела на край дивана и кокетливо тряхнула кудряшками:

— Это, Иван Николаевич, все так необычно… Но я не против.

— Вот и хорошо! — воскликнул папа, потирая руки. — Тогда начнем, пожалуй.

Майя спрятала деньги за пазуху и, пока отец доставал и обтирал носовым платком инструмент, церемонно стащила с себя очки.

Минуту спустя над улицей поплыли пронзительные звуки флейты.

 

15 сентября 2007 г.



Страница: 1 (1 из 1)
Ваше имя:
Город:
Эл. почта:
Адрес в интернет:
И вот что я
хочу вам сказать:

Novice |  | Москва | Дата: 07.11.2010 16:41

Люто улыбнуло. В восторге, контрастный переход в моём вкусе)


programming & design: Sanich
special thanks to: Grief
Idea of texteffect (FlashIntro): Jared Tarbell