обосрать/расцеловать мобила, мыло, аська, места в сети парад одного урода проза, стихи, картинки Артем Явас рекомендует попытка автобиографии Анонсы & ЖЖ
РЕВАНШ 2008 new

ПОПЫТКИ ЮМОРА


Я ТОЖЕ БЫЛ ПОДОНКОМ


поэзия
картинки

читали: 127
отзывов: 0
   
 

РЕВАНШ

Каким-то чудом ей повезло: несмотря на то, что уже давно перевалило за полночь, красно-белый трамвай, выкатившийся на улицу Шмидта из-за угла, не проехал мимо по своим железным делам, не свернул налево, к депо, где его ждало теплое и сухое стойло, а притормозил на остановке, где уже полчаса мокла Надя. Не веря своему счастью, она вскочила с облупленной деревянной скамьи, бросила в лужу едва начатую сигарету, перед смертью успевшую прошипеть в ее адрес короткое проклятие, и нырнула в разъехавшиеся двери второго вагона. Приняв ее в свое темноватое нутро, трамвай еще какое-то время постоял, словно в задумчивости, и медленно тронулся с места.

Надя присела на одно из боковых сидений, прислонившись горячим виском к холодному стеклу, по которому пробирались, неуверенно нащупывая дорогу вниз, крупные дождевые капли. Мокрые туфли со шпильками, болтавшиеся в левой руке, она решила уже не надевать и просто положила их на пол. Единственная подслеповатая лампочка, освещавшая пустой салон рассеянным красноватым светом, помигивала на рельсовых стыках, слегка действуя на нервы. Мысль о том, что, доехав до конечной, нужно будет тащиться в ларек за сигаретами, а потом еще минут пятнадцать чавкать по раскисшей глине частного сектора в сторону дома, тоже особо не радовала. И вообще: чтобы оказаться на трамвайной остановке в такое время, да еще почти без денег в кармане, и с севшим мобильником в сумочке — это нужно было очень постараться. Зачем она вообще пила с Зинкой эту дрянную, отдающую аптекой бехеровку? Ах, ну да: все мужики — козлы... Мы это уже проходили.

Надя обежала глазами салон, не нашла никаких следов кондуктора — видимо, тот обитал в первом вагоне и не горел желанием покидать его из-за единственной подобранной пассажирки — и на этом успокоилась. Захочет собрать дань — поднимет задницу и придет. А не захочет — то и черт с ним.

Он сидел спереди и чуть наискось, лицом к ней — одинокий мужской силуэт, широкие плечи, плащ, блеск стальной оправы на переносице. Сидел так тихо, что погруженная в свои мысли Надя вполне могла и не заметить, что в трамвае кроме нее кто-то есть. Но попутчик с интересом посматривал на нее — а уж шершавое прикосновение чужого взгляда она за 27 лет жизни научилась распознавать безошибочно.

Любопытных надо смущать их же методами. Нехотя отлепившись от стекла, Надя вперила взгляд туда, где, скрытое глубокими тенями, должно было находиться лицо нахала. Ничего не разглядела, и хотела уже отвернуться, но заставила себя притормозить. Что-то было смутно знакомо ей в этой фигуре — что? Широта плеч, форма ушей, очки или, может, осанка? Потом она поняла: пальцы. Мужчина неслышно барабанил ими по спинке впереди стоящего кресла, как будто играл на пианино.

Трамвай проскрежетал на повороте, и по салону мазнул свет заблудившегося уличного фонаря, последовательно отбелив незнакомцу щеку, нос и выступающие скулы. На секунду Надя тоже почувствовала себя облитой молоком, и тут же все снова окунулось в полумрак.

— А я все думаю, ты — не ты?.. — сказал мужчина, перестав выстукивать пальцами неведомый ей ритм.

— Сережа, — ахнула девушка с радостным облегчением. — Вот так встреча!

— Привет, — улыбнулся он.

— Да нет, стой, это правда ты, что ли?

— А что такое — меня совсем не узнать уже?

Довольно рассмеявшись, он покинул свое место и боком сел на сиденье впереди нее, повернувшись к Наде.

— Да нет, нет, что ты…. Я хочу сказать, ты вообще не изменился, — она в восхищении покачала головой. — Поразительно! Вот так смотрю на тебя — и как будто только вчера виделись, пиво пили из литровых баклажек. А на самом деле, если задуматься… Наверно, лет пять уже как...

— Шесть.

— Ну вот, даже шесть.

— Как тебе погодка?

— Да отличная просто, — Надя саркастично скривила губы. — Прическе каюк. А если бы трамвай не подъехал — кстати, я даже не посмотрела, какой это номер…

— Девятый.

— …то я бы размокла там к черту. Вот так неожиданно хлынуло — на мне сейчас, наверное, нитки сухой нет.

«Когда не о чем говорить — говорят о погоде», — вспомнился Наде некстати житейский афоризм. Она поспешила сменить тему.

— Видишь кого-нибудь из наших?

Сергей помотал головой.

— А на встречу с одноклассниками хоть раз ходил?

— Неа. Я же их мало знал.

— И я не ходила. На что там смотреть…

Сергей появился в их школе в выпускном классе — высокий, широкоплечий голубоглазый очкарик с короткой стрижкой. Насколько Надя помнила, он родился в «военной» семье и за предшествующие годы успел сменить, наверное, с десяток школ в разных городах, в результате чего так и остался одиночкой: друзьями в таких условиях обрасти было сложновато. Учился зато хорошо: какое-то недолгое время они сидели вместе, и Сергей постоянно давал ей списывать.

Несмотря на то, что жили они в одном районе, после выпускного пути их разбежались, и уже потом, пару лет спустя, случайно опять сошлись в одной из тусовок, где Сергей быстро снискал репутацию шутника и балагура. В отличие от прочих одноклассников, которые после школы не стремились друг друга видеть, они часто пили пиво вместе, откровенничали, обсуждали общих знакомых. Все это носило форму скорее приятельскую: иметь какие-то близкие отношения с одноклассниками было не принято, и даже помыслить об этом было смешно. Сергей был на год старше и интересовался Надей вполне отчетливо, но поскольку носил несмываемое клеймо одноклассника, всерьез ею не воспринимался. Очкарик был чем-то вроде фона, и Надя привыкла к его присутствию, как привыкают к рисунку обоев на стене.

А потом Сергей как-то резко пропал из ее поля зрения. Впрочем, ничего странного: у всех, кто входил в тусовку, понемногу развивалась какая-то своя приватная жизнь, собирать народ на пивопитие и вечеринки стало все сложнее, и в следующем году компания окончательно распалась. А Надя, закончив бакалаврат и похоронив мать, вышла замуж за бизнесмена, перегонявшего из Европы подержанные тачки. Тогда же медицинское обследование выявило у нее начальную студию диабета.

 

В какой-то момент Надя сообразила, что они уже почти подошли к ее дому, причем она битый час взахлеб жалуется ему на свой второй брак, от которого, слава богу, не было детей, а Сергей внимательно, как когда-то, ее слушает, время от времени комментируя особо драматические моменты понимающим «угу», и в руке у него белеет пакет, в котором что-то стеклянно хрупает. Будто сквозь полудрему, она вспомнила, как они покинули трамвай на конечной остановке, как он вызвался сопровождать ее к ларьку за сигаретами, как в итоге они, решив обмыть встречу, купили из-под прилавка коньяк, — точнее, покупал он, а она покорно стояла в сторонке с округлившимися глазами, взяв себя ладонями за пылающие щеки, и испуганно повторяла: «Ой, да ты что, Сереж, да я и так такая пья-на-я, да мне ж нельзя столько».

Отступать было поздно, и Надя махнула рукой. Пешком его по такому дождю отпускать все равно нельзя, пусть подсохнет, согреется, а потом можно будет вызвать такси. Да и к тому же — она так давно не говорила ни с кем по душам… С тех пор, как Сергей перестал появляться в тусовке, ей многое приходилось держать в себе. Даже, пожалуй, слишком многое.

— Я так и не спросила — где ты сейчас обретаешься? — Надя поставила на стол блюдца с нарезанным сыром и лимоном. Подумав, приглушила громкость кухонного телевизора, по которому шли клипы.

— А где ж мне быть, — крайне серьезным тоном отозвался Сергей, сворачивая горло бутылке. — В тюрьме сижу вот.

— Ага, я вижу.

— Ну, иногда выпускают, — он усмехнулся и аккуратно наполнил рюмки, — за хорошее поведение, так сказать. В командировку. Вот, кстати, и первый тост подоспел — «за хорошее поведение»!

Они синхронно выпили.

— Юморист драный, — Надя сделала вид, что возмущена. — Все шутишь… А ведь взрослеть давно пора!

— Зато ты вот сильно взрослая, я гляжу.

— Я плохо выгляжу?

— Отлично выглядишь.

Она кокетливо засмеялась, поводя плечами, и испытала сильное чувство дежа-вю: как будто ей снова было 18, а не 27. Это ощущение Наде нравилось.

— Не верю.

— Да нет, правда. Зуб даю, век воли не видать, как говорят в нашем пенитенциарном заведении.

Надя прыснула как школьница, которой на уроке рассказали неприличный анекдот, и чтобы скрыть порозовевшее лицо, быстро опустила голову. Ее длинные каштановые кудри, от дождевой влаги завившиеся в спирали, рассыпались по столешнице, задев предплечье Сергея. Щекотное прикосновение заставило мужчину дернуться так, словно его ударили током — но Надя все еще смеялась, и кажется, этого не заметила.

— Ладно, хорош подлизываться, — сказала она, слегка успокоившись, насмешливым тоном, которым привыкла ставить мужчин на место. — От меня два мужа сбежали — была бы красавица, небось не утекли бы.

— Это другое. Я думаю, они не от внешности сбежали, а от характера.

— Плохой у меня характер?

— Ужасный.

— Сволочь! — она сделала возмущенное лицо и с притворным негодованием замахнулась на него кулаком.

— Еще какая, — Сергей проворно перехватил ее руку, прижал к столу, да так и не отпустил больше. Их ладони медленно и неуверенно переплелись пальцами. Над столом вдруг разверзлась пауза, и слова стали тяжелыми, как кирпичи. И говорить стало нечего — лишь в голове у Нади, как заевшая пластинка, вращалась по кругу последняя минута их разговора, и хотелось покачать головой, взять ситуацию под контроль и сказать строго, как когда-то говорила мужьям: «Какие у тебя холодные руки, а ну быстро в душ, пока не заболел», но внезапно она застеснялась этой вспышки заботливости, и, пересилив себя, сказала совсем другое:

— Значит, ты все-таки уехал тогда, как собирался?

Сергей молча кивнул.

—Так ты тут проездом?

— Да, — он отпустил ее ладонь, глянул на часы. — Завтра, то есть сегодня, уже ту-ту. Но часов пять у меня еще есть.

— На что? — вырвалось у Нади с нервным смешком, и она поразилась, каким ломким вдруг стал голос.

Сергей не глядя выпил свой коньяк, забыв с ней чокнуться. С трудом проглотил, медленно выдохнул, поднял голову, пригвоздив ее взглядом к табуретке и осторожно, но твердо произнес:

— На всё.

 

В кухне было тепло, но когда она стаскивала с него рубашку, Сергей весь дрожал — завтра у него будет температура, поняла она, и легла на него, словно кошка на мраморную плиту, чтобы от полыхающего в животе жара холодный камень начал таять как брусок масла. Перед тем еще успела подумать, что на кухонном диванчике они выглядят, наверное, очень смешно, и хотела поправить его, сказать, что здесь надо по-другому, но Сергей уже проникал в нее с парадного входа, и когда втиснулся весь, она громко выдохнула, сжавшись и запустив ногти ему в плечи, и теперь хотела уже только одного — двигаться, двигаться, двигаться.

На бормотание телевизора наложился перезвон рюмок на столе, а потом одна рюмка бросилась вниз и пронзительная расплакалась осколками. Но они не обратили на ее гибель никакого внимания.

 

Белый дым полз над кроватью, как утренний туман над болотом. Надя лежала в постели, набросив на ноги простыню, и сосредоточенно рассматривала светодиод сигаретного огонька, который то разгорался, то тускнел в такт затяжкам. Ее бедра, грудь и плечи матово светились в синем рассветном воздухе.

Сергей стоял у окна, почти целиком заслоняя его своей спиной, и задумчиво барабанил пальцами по подоконнику.

— Почему ты так делаешь?

Мужчина повернул к ней голову:

— Как?

— Ну, пальцами стучишь...

— А, это… — Он усмехнулся. — Я с детства мечтал играть на пианино, но так и не научился. А тяга вот осталась. Когда думаю про мелодию какую-нибудь, пальцы сами к клавишам тянутся…

— Понятно. И о чем ты сейчас думаешь?

Бывший одноклассник не ответил.

Они занимались сексом не менее трех часов подряд, но Сергей, кажется, даже не запыхался — хотя почему бы и нет, он ведь не курит. Надя глядела в потолок и лениво думала о том, что со своим первым браком, кажется, сваляла большого дурака, но чего уж теперь… И забавно было вспоминать цепочку случайностей, которые столкнули их вместе с Сергеем — и, конечно, убеждала она себя, если бы он не должен был уехать утром, то вряд ли бы она сдалась так легко. А вот теперь, когда их время почти истекло, ей так не хочется, чтобы он уходил…

— Наша встреча не случайна, — произнес Сергей, глядя на запотевшую улицу. — Я хочу, чтобы ты это знала.

— А? — Надя не сразу поняла смысл обращенных к ней слов. — О чем ты?

Мужчина повернулся к ней. Без очков его лицо казалось беззащитным, как будто каким-то невзрослым.

— Ты была единственной девушкой, кого я любил за всю жизнь — и единственной, кому это было совершенно безразлично.

Не зная, что сказать, Надя молча смотрела на него.

— Однажды я окончательно понял, что того, чего мне так хочется, не случится никогда, потому что до 30 лет девушек не интересуют сверстники. Я был для тебя пустым местом — кем-то вроде подруги, которой сдаются секреты на хранение, когда им уже не хватает места в твоей голове… Как всякий избалованный ребенок, как всякий нарцисс, который по-настоящему любит только себя, ты не особенно заботилась о чувствах окружающих, и о моих чувствах в том числе, поэтому я знал о тебе много такого, что доставляло мне настоящую боль — но это была цена, которую я обязан был платить за право находиться рядом. Постепенно я ожесточался, и скоро победы на любовном фронте совсем перестали приносить мне радость — разумеется, я общался и с другими девушками, но это были просто увлечения, а ты была моей болезнью. Когда ты собралась замуж, я понял, что с самого начала избрал тупиковый путь — и мне, в общем-то, трудно винить себя за это, ведь я был молод и слеп, и мне казалось, что чувства важнее разума. Но у меня было достаточно времени на размышления, и разум объяснил мне, что делать, чтобы получить второй шанс: ты должна была забыть меня, стереть из памяти и не вспоминать, пока не поменяешься сама до такой степени, что превратишься в другого человека…

Надя раскрыла рот, но вновь ничего не сказала. Язык присох к гортани. Казалось, комната накренилась, и пол грозит поменяться местами с потолком. Мысли в голове метались, как обезумевшие лошади в горящем стойле.

— Ну и жарко тут у тебя, — сказал Сергей. — Душно.

Он протянул руку и открыл форточку. Помещение стал наполнять запах дождевой сырости, мокрой земли, преющих листьев. Отвернувшись от окна, Сергей подошел к кровати и присел на край постели. Надя рефлекторным движением подтянула под себя ногу, чтобы он не коснулся ее.

— Я ушел, чтобы вернуться для победы, — сказал Сергей. — Оставил борьбу, чтобы однажды взять реванш, завершить начатое. Я сделал все, что запланировал. И теперь я говорю тебе прощай.

— Убирайся, — прошептала Надя. — Ты псих, маньяк ненормальный, уходи, или я позвоню ментам, у меня есть связи, они тебя уроют, ты хоть понимаешь, это, урод вонючий? — Она начала плакать. — Я скажу им, что ты меня изнасиловал, и ты сядешь. А в тюрьме знаешь, что с тобой сделают?

— Ты что, не слушала меня? — сказал Сергей, вставая. — Я и так живу в тюрьме. Все эти 6 лет, день за днем... Хотя тебе не понять, что это такое.

Он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Надя рыдала, утопив лицо в ладонях. Потом долго плакала в подушку. Она не слышала ни как Сергей собирал разбросанную по кухне одежду, ни как он покинул ее дом, ни как в соседнем дворе пропел утреннюю песню грустный облезлый петух.

 

В положенный срок у нее не начались месячные. Поняв, что, кажется, так просто забыть об инциденте ей не удастся, Надя в очередной раз поплакала и отправилась к родителям Сергея, чтобы попытаться выжать из них его новые координаты. Но разговора не получилось: пожилая иссохшая тетка — должно быть, мать — глянула на нее из перетянутой цепочкой щели полубезумным взглядом религиозной фанатички, и сказав: «Сережа умер», захлопнула дверь. На лестничной площадке остались таять запахи церковной пыли, ладана и еще каких-то трав. «Сдурела старуха, — решила Надя. — От такой полоумной я бы тоже уехала на край света — хоть в Москву, хоть в Магадан. Отца уже, видимо, в могилу свела, теперь еще и родного сына заживо похоронить пытается — это же надо!» 

 

Связи в милиции у нее действительно были. Однако обращение в органы ничего не прояснило — даже напротив, запутало ее еще больше.

«Умер он, — подтвердила телефонная трубка равнодушным голосом, - давно. Шесть лет назад попал под трамвай. Экспертиза показала алкоголь в крови. Дело не заводили — ну, какое тут дело, несчастный случай, пьяный на рельсах заснул… А то, может, он сам… Мало ли — из-за бабы, или денег кому-то задолжал… Знаете, как оно бывает…»

Наде стало дурно.

— Этого не может быть, — прошептала она, оторвав мобильник от уха и чувствуя, как колотят в виски кровяные молотки. — Тут, должно быть, какая-то ошибка…

Но осевший, заросший сорняком холмик и дешевое овальное фото в рамке на надгробии, которые показал Наде сторож кладбища, были пугающе реальны.

— Этого не может быть, — повторила она беспомощно, и в животе от ужаса что-то дернулось. — Не может быть. О, господи, господи, господи…

Сергей, изображенный на фотографии в плаще, глядел через плечо, как будто, уходя, хотел хорошенько запомнить кого-то.

 

— Аборт вам нельзя, — твердо заявила врачиха из женской консультации, царапая что-то в ее карточке, — с вашей наследственностью и сахаром… Нет, противопоказано.

— Вы не понимаете, — заскулила Надя, — боюсь я этого ребенка. Если бы вы знали, от кого он...

— Трахаться-то не боялись, — укоризненно заявила старая стерва, все так же не глядя на нее. — А от кого он — какая разница? Дети за родительскую дурость ответственности не несут — они просто рождаются и все. Но вам, голубка, и один-то раз рожать нельзя, а после аборта — вообще можете об этом забыть. С диабетом не шутят.

 

Месяц спустя она решилась нанести повторный визит матери Сергея, и на этот раз маразматичка ее узнала. Выскочила на лестницу с огромным кухонным ножом в узловатой руке, из-за копны седых растрепанных волос похожая на воцерковленную бабу Ягу.

— Это из-за тебя Сережа в земле лежит! — каркала она с ненавистью, перегнувшись через перила, пока Надя бежала вниз. — Сыночек мой единственный, кровиночка моя… Всю комнату фотографиями гадины обклеил, бредил днем и ночью, пить начал, черные книги читал, душу диаволу заложил… Во всем ты виновата! Сгубила парня, подвела под монастырь, убийца ты, тварь, ведьма, змея подколодная, гореть тебе в аду…» — нож, выпав из руки, зазвенел по лестнице. Силы оставили женщину, и она заплакала, сев на ступеньки.

 

Время шло. По совету той же врачихи она стала общаться с ребенком, который уже ворочался в животе. Разговаривая с ним, Надя часто забывалась и тогда обращалась напрямую к Сергею — то просила у него прощения, сама не понимая за что, то переходила на проклятия. О ребенке всем говорила, что отец — ее бывший муж, пока однажды тот не позвонил ей и не потребовал объяснений. Оказывается, Жорик успел снова жениться, и новая супруга, прознав откуда-то о «внеплановом ребеночке», чуть не выгнала его из дома.

Надя поговорила с мегерой, объяснила ситуацию случайным залетом, к которому Жорик никакого отношения не имел, извинилась, выслушала море гадостей, и с тех пор на вопрос об отцовстве отвечала всем издевательской церковной формулировкой: «От святого духа понесла». Знакомые стали поговаривать, что она тронулась умом.

 

Роды были крайне тяжелыми. Малыш шел крупный — его нечеловеческие пять килограммов надорвали матку, и хотя роженицу, из которой хлестало, как из водосточной трубы, по новой накачали кровью и плазмой, а профессор с острым носом и железными руками быстро и виртуозно вырезал испорченный орган, Надя все равно скончалась в реанимации от кровопотери, так и не заглянув своему первенцу в голубые глазенки.

Оставшийся сиротой мальчик отправился в дом малютки, а когда слегка подрос — в детский дом. У малыша было слабое зрение, зато в полгодика он уже стоял на ножках, и когда по радио передавали классическую музыку, любил постукивать пальчиками по перилам манежа. Врачи не уставали поражаться его богатырскому телосложению, поэтому, когда пришла пора оформлять документы, имя мальчику дали простое, но со смыслом — Сережа.

 

19 июля 2008 г.



Страница: (1 из 0)
Ваше имя:
Город:
Эл. почта:
Адрес в интернет:
И вот что я
хочу вам сказать:

programming & design: Sanich
special thanks to: Grief
Idea of texteffect (FlashIntro): Jared Tarbell