обосрать/расцеловать мобила, мыло, аська, места в сети парад одного урода проза, стихи, картинки Артем Явас рекомендует попытка автобиографии Анонсы & ЖЖ
РЕВАНШ 2008 new

ПОПЫТКИ ЮМОРА


Я ТОЖЕ БЫЛ ПОДОНКОМ


поэзия
картинки

читали: 127
отзывов: 0
   
 

ОДНОКЛАССНИКИ


Маленькая повесть

(в соавторстве с Упырем Лихим)

 

 

 

  — Может, вот эту? — спросил Антон.

  — Не… — поморщился админ Виталик. — У нее сиськи маленькие. И морда фотожопом размазана. Страшная, наверное.

  — А эта, вроде, ничего. Только берут что-то слишком дохера. — Антон завернул уголок страницы, на которой раскорячилась блондинка в белых чулках. Фото явно было сделано в хорошей студии, лицо миловидное от природы, а не благодаря чьим-то дизайнерским потугам. Полупрозрачная тряпочка стрингов едва прикрывала полоску темного ворса на лобке. Он глубоко вздохнул, чтобы не возбудиться, и небрежно отложил глянцевую брошюрку. «Слишком дохера» относилось скорее к Виталику, оба это понимали. Тот снимал кого попроще и только облизывался на каталоги элитных шлюх, приятно пахнущие типографской краской. Их часто кидали на вахте; клерки разбирали халявную порнуху и обсуждали всем офисом.

  За перегородкой непрерывно звонил телефон. Алла поскреблась ногтями:

  — Антон Сергеич, тут Шестак говорит, к ним еще никто не приезжал.

  — Сам знаю. Давай его мне.

  Антон услышал в трубке знакомый хамский голос. Фура с пивом должна была выехать еще утром, остальные, как на грех, были заняты на других направлениях, так что Шестак успел всю фирму поставить на уши.

  Антон болтал трубкой в воздухе, пока клиент сыпал матюгами.

  В мягкой сумочке на поясе вибрировал айфон. Может, Саттар уже починил свою «сканию»? Можно было бы обрадовать Шестака и поскорее отделаться от этого быдла. В конце концов он ему не шестерка. А накладки случаются у всех.

На экране высветился номер Димки Мухина, которого Антон знал еще с детсада. Муха мог подождать.

  Шестак надрывался, грозился приехать. Орал, что Антон и его шайка — это воры на доверии. Сам Шестак в девяностые крышевал множество ларечников и, по слухам, своими руками грохнул пару-тройку конкурентов. С тех пор в городе и ларьков-то не осталось, но его повадки мало изменились. Антона, как приличного мальчика, коробило от таких личностей, но с ними приходилось иметь дело.

  Муха продолжал звонить на айфон, пришлось его сбросить.

Шестак исчерпал свой матерный запас.

— Я лично поеду и проверю, — сказал наконец Антон. — Вы понимаете, таджики — это такой народ…

— Да мне-то что с того? Нех…й было чурок нанимать. Не знал, что у них руки из жопы растут? Сейчас народ с работы повалит, напитки будут хлестать. Пиво почти кончилось. Остатки еще есть кое-какие, а дальше что — точки закрывать? Может, эта, твои таджики сами все и вылакали, а фуру — на запчасти? Вон, у Никоненко случай был в мае…

Шестак переключился на любимую тему, повеселел, потом заявил, что «просто любит во всем порядок», и повесил трубку.

Антон для очистки совести велел Алле позвонить экспедитору.

— Все, меня нет.

Виталик проводил босса взглядом и снова углубился в изучение каталога.

Под окнами офиса пискнула сигнализация. Алла высунулась глотнуть свежего воздуха и заметила, как Антон протирает лобовуху нового «БМВ».

— Вторую иномарку за год покупает, а для фирмы старье взял.

Телефон за ее спиной снова разрывался.

Секретарша зарычала. Ткнула костяшкой пальца кнопку ответа.

— ДА! Нет, он уже уехал. А что ему передать? — Брезгливо впечатала трубку в аппарат, зевнула, нашарила мышь. — Директорский бойфренд звонил. На водку не хватает, наверное.

 

Пару лет назад Антон имел глупость дать Мухе свой рабочий телефон. Друг детства звонил когда хотел, бесцеремонно приходил, трепался с сотрудниками о постмодернизме, пил пиво. Просил понемногу, гривен по сто. Иногда отдавал для виду, а на следующий день брал снова. Антона это бесило, но прогнать Муху было бы невежливо. Вреда  от него особого не было: так, просто путался под ногами. Пристроить Диму к делу Антон даже не пытался: друг был патологически ленив. Клерки прозвали Муху Кобейном за длинные белокурые патлы и реденькую светлую бородку. Если работа была в разгаре, утомленно интересовались, когда же он застрелится.

Будь Муха простым алкашом, ноги бы его здесь не было, но Дима следил за собой: он хорошо одевался, от него никогда не воняло потом или спиртным. Экс-одноклассник приносил новые книги, первым узнавал о новых группах, разбирался в политике. Вдобавок, у него была отличная память, не хуже, чем у кавалеров Хрустальной Совы. Если его о чем-то спрашивали, ответ был похож на статью в энциклопедии. Одним словом, от него даже была какая-то польза.

Когда Мухе было лет восемнадцать, он имел определенную популярность у студенток, потому что играл на гитаре и знал английский. К тому же в своей университетской группе он был единственным парнем. Частенько, рассевшись в какой-нибудь из комнат общаги в окружении датых девиц, он с возвышенным видом устремлял взгляд в противоположную стену и напевал под струнный перебор:

 

Come as you are, as you were,

As I want you to be

As a friend, as a friend, as an old enemy.

Take your time, hurry up

The choice is yours, don't be late.

Take a rest, as a friend, as an old memori-i-i-a, memori-i-i-a, memori-i-i-a-a-a!

 

Антону в такие моменты хотелось поставить ему фингал или выбить из-под барда табуретку — от романтической фальши его всегда коробило. Зато на первокурсниц из разных Зажопинсков Мухины баллады производили большое впечатление, и это подтверждали феньки, которые поклонницы плели для него в невероятных количествах. Эти феньки не снимались, руки Мухи были унизаны бисерными браслетами по локоть. Со временем они рвались и терялись, но одна, красно-черная, до сих пор держалась на левом запястье. Может быть, ее надела та самая девушка, с которой он сейчас жил. А может, и нет.

После школы прошло семь лет. Муха, которому уже стукнуло двадцать четыре, по-прежнему тренькал на гитаре, сочинял длинные мутные стихи, перебивался случайными заработками — в основном настраивал компы и ставил крякнутые антивирусы в фирмочках-однодневках. Только пить стал больше. Время от времени он ходил на прослушивания и даже считался неплохим музыкантом. Поголовно увлекшиеся клубной культурой студентки интересовались им все реже, а музыкальная тусовка, к которой его в итоге прибило, рассматривала Муху просто как нескладное приложение к его инструменту и — что бывало чаще — как собутыльника. Его приглашали, когда в какой-нибудь группе не хватало гитариста, но надолго Муха нигде не оставался, говорил, это ниже его уровня. В чем состоит его уровень, до Антона до сих пор оставалось загадкой. Муха вечно был полон планов и прожектов, но никогда ничего не доводил до конца: даже диплом он до сих пор не удосужился забрать из университета, уверяя, что и без него отлично проживет.

Мама Антона называла Димочку «интересным мальчиком» и ставила в пример. Даже сейчас, потому что сын, с ее точки зрения, был торгашом. Мама вообще любила порассуждать, что деньги не заменят таланта, и каждую осень летала за его счет в Италию или еще какую-нибудь культурную страну. Она, учитель физики с 30-летним стажем, постоянно попрекала сына тем, что ушел с третьего курса физтеха, а вот Димочка свою маму порадовал — закончил филфак. Кроме того, у Димочки была невеста. Димочка собирался жениться, а сын путался неизвестно с кем и жил в пустой квартире, где не было даже кровати. Нет, Антон был, конечно, молодец, но вырос человеком абсолютно бездуховным: к маме он приезжал только по выходным, да и то делал вид, что куда-то спешит. «Откупился от матери», — жаловалась она соседкам по подъезду. Иногда Антону казалось, что втайне мать его просто ненавидит. Возможно, ей было бы приятнее иметь сына-алкоголика, который каждое утро клянчит на пиво. Парадокс состоял в том, что мамаша Мухи точно так же постоянно гавкала на своего сынка, зато с Антоном она была сама любезность. Усаживаясь в машину, Антон с недоброй ухмылкой вспомнил, как в детстве, когда он плохо себя вел, мать грозилась «обменять его на хорошего мальчика Диму». Что ж, возможно, ей тогда стоило так и сделать. Все бы были счастливы.

 

В салоне пахло кожей и — едва заметно — табаком. Новая «бэха» тронулась с места, и Антон почувствовал, что его мягко вжимает в сидение, словно это не машина, а самолет. В детстве ему почти не покупали игрушек — мать не уставала твердить, что учительской зарплаты ни на что не хватает, и каждая копейка на счету — поэтому он до сих пор не мог пройти мимо понравившихся ярких цацок: покупал себе понтовые мобильники, менял автомобили и приобретал игровые приставки, которые потом месяцами стояли на кухне нераспакованными. Когда игрушек становилось слишком много, он перепуливал часть Мухе; приятель принимал этот секонд-хенд за проявления особо теплых чувств и благодарил как умел: то начинал расхваливать Антона при незнакомых людях, то пытался вписать его в свой круг общения, лучезарно отрекомендовывая всяким замызганным неформалам: «Антоха Скичко, мой корефан». Ему эта навязчивая реклама выходила боком: последний раз после общения с Мухиными знакомыми он обнаружил на капоте выцарапанное гвоздем слово «пидар» — очевидно, постарался кто-то из числа патлатой мрази в косухах. С Димой он после того не разговаривал месяц, но тот терпеливо дождался момента, когда Антон «вырвется из оков фрустрации» (так это называл Муха), и в итоге все вновь вернулось на круги своя.

Айфон снова вибрировал на поясе, Антон догадался, кто звонит, но отвечать не хотелось. Пришло сообщение: «Ты вообще когда-нибудь френдленту читаешь?»

Он и правда давненько не заглядывал в ЖЖ. Во-первых, не было времени, а во-вторых, Муха задолбал своими некрофильскими стихами. Последней каплей стал опус, где Муха детально описывал процесс гниения мозга лирического героя.

Был вечер пятницы. Для Антона этот знаковый день недели давно потерял актуальность, потому что фирма работала круглосуточно, и даже в выходные приходилось что-то инспектировать, самому заезжать на стоянку и в автосервис. Пятницу он не любил даже больше, чем субботу и воскресенье, потому что горячки на работе тоже было больше. Особенно летом, когда половина населения вылезала из своих контор и домов, чтобы отметить наступление выходных. Се ля ви: где одни отдыхают, там другие работают.

Подъезжая к мосту над Бугом, он подумал, что неплохо бы пройтись. Сбавил скорость, прищурился: в лучах заходящего солнца река сверкала так, что резало глаза даже через тонировку. Внизу лежал «Остров любви», весь берег уже обсели какие-то парни с пивом, девки в топах и шортиках, пожилые тетки в солидных купальниках. Дети визжали и брызгались, сойки шныряли в кустах, осмелевшие белки спускались с деревьев и хватали у отдыхающих орешки, сухарики и прочую закуску. Тут же стояли машины с открытыми дверями, из аудиосистем неслись, накладываясь друг на друга, попса, рэп и шансон. Антон опустил стекло, чтобы выбросить окурок, и в окно ворвался горячий, как из фена, воздух. Гулять сразу расхотелось.

Пришло еще одно сообщение от Мухи, тот предлагал встретиться. Видно, у Димы было совсем туго с наличностью, и он хотел бесплатно поужинать. Антон вспомнил, что неподалеку есть пиццерия. Кстати, он и сам не ел с утра. В восемь купил шоколадный сырок около дома — и все. В офисе, конечно, была кофеварка и Алла постоянно что-то грызла втихомолку, но клянчить у нее было неудобно.

Он позвонил Мухе, однако тот почему-то сам его скинул. Значит, не голоден. Зачем тогда названивал несколько часов?

Антон заехал в пиццерию, заказал пасту «карбонара» и паштет из тунца. Когда принесли  аперитив, он снова услышал сигнал айфона. Это было уже слишком. Антон нажал кнопку ответа:

— Пшол на х…й!

— Сам пошел… — пробормотал Муха. — Слушай… То есть погоди. Ща я, одну секунду…

Из мембраны донеслись какие-то шорохи, треск и голоса Мухиных родителей. Муха где-то в отдалении прокричал:

— Да заткнись ты! Я не просил меня рожать! Ты не видишь, я по телефону говорю, или слепая, бля, совсем?

Кто-то, вероятно, отец, промычал нетрезвым голосом:

— Как ты с матерью разговариваешь!

— А чо она наезжает? — вопил Муха. — Ты, между прочим, тоже без работы все лето просидел — и ничего!

— При чем тут отец, когда речь о тебе? — вклинилась мамаша.

Судя по всему, Димочка в очередной раз поцапался с родителями. Его мать работала в одной школе с матерью Антона и вела у них русский язык — Антон готов был поспорить, что  поступать на никому не нужный филфак Муху подбила тоже она. Отец был подкаблучником, его голос ничего не решал, а Дима слишком долго слушался мамашиных приказов и советов — и теперь щедро мстил ей за свои неудачи. Антон решил, что его приглашали на очередную семейную разборку. Мамаша Мухи считала, что Антоша позитивно влияет на Димочку, поэтому вызванивала его всякий раз, когда бывала послана в жопу собственным чадом. Видимо, и теперь его хотели назначить разводящим.

— Кофе подать сейчас? — спросила официантка, ставя перед ним блестящие от соуса «пенне». Раньше он здесь ее не видел. У нее были длинные тонкие пальцы, подбородок с ямочкой и медно-рыжий конский хвост; на обтянутой форменной блузой груди был приколот бейджик «Лена».

— Попозже, — ответил он и придвинул к себе тарелку.

Муха продолжал лаяться с матерью. Запах пармезана и копченостей начисто отбил охоту вникать в семейные дрязги. Антон нажал «отбой» и принялся за пасту.

Дима не перезванивал. Антон доел пасту, выпил кофе со штруделем, съел мороженое, поковырял в зубах зубочисткой, покурил, отпустил официантке Лене дежурный комплимент. Подумал, не попросить ли у нее телефон, потом решил, что торопиться некуда, и ограничился щедрыми чаевыми.

 

Домой возвращаться не хотелось. Собственно, там и не было ничего особенно интересного, просто место для спанья. Когда он купил эту квартиру, то выбросил всю мебель, отделал ванную, отштукатурил стены, навесил потолок и настелил дубовый паркет. В спальне положил на пол надувной матрас, который рекламировали в телемагазине, из новой мебели купил только шкаф. В гостиной повесил большую плазменную панель и колонки по углам. На этом благоустройство жилья закончилось. Когда он лежал на полу с ноутбуком и печатал, звук был такой, будто кто-то кидает бисер.

Мать считала, что сын устраивает у себя какие-то оргии, но это было не так: он вообще никого туда не приглашал. Еще с юных лет, когда родительница безжалостно отбраковывала всех девушек, попавших в сферу его притяжения, Антон приучился обустраивать свои личные вопросы за пределами дома. Секс в парках, подъездах и в гостях — это было явно не то, чем должен был заниматься воспитанный мальчик, но человек со временем привыкает ко всему. Когда появились деньги, он проделывал то же самое в клубных туалетах и гостиницах, окончательно отказавшись от каких-либо серьезных отношений в пользу проституток и случайных девушек, которых клеил, когда становилось совсем скучно.

Звать в гости кого-нибудь из знакомых ему и в голову не приходило. Мать дважды заявлялась и оба раза вылетала, возмущенно бормоча, что «сюда стыдно кого-то приглашать». С тех пор она все время совала ему под нос каталоги мебельных магазинов, чтоб сын обставился как «нормальные люди». Она уже давно не отгоняла от Антона девушек, сообразив, что, кажется, может остаться без внуков. Муха однажды сунулся без спросу и долго возмущался, почему в доме нет ни одного стола.

— У тебя тут… эээ… неуютно! — выдал он со значением, словно был большим знатоком интерьеров и сам жил не в сырой хрущевке с родителями, а по меньшей мере на вилле с бассейном и личным садовником.

Но Мухино мнение Антона интересовало меньше всего.

 

Он сбавил скорость у знакомой высотки, придирчиво выбрал место для парковки. Абы где ставить новую машину не хотелось, ее мог задеть любой подвыпивший водила. В последнее время пьяные малолетки все чаще катались по городу на старых «девятках» или «десятках» с нелепой наклейкой «стрит-рейсер» на заднем стекле. Откуда-то сверху брызнула вода — он решил, что балуются малолетки, задрал голову и увидел наружную часть сплит-системы. Значит, в «салоне» все-таки разорились на кондиционер.

С балкона его заметил голый по пояс коротко стриженный мужик, который тут же исчез в глубине квартиры. Через минуту он, уже одетый в спортивную кофту, открывал входную дверь. В тесной прихожей, оклеенной вылинявшими советскими обоями, переминались с ноги на ногу три девицы — блондинка, брюнетка и рыжая.

— Не стойте над душой, — осадил их мужик. — Антон Сергеич это не любит.

Он вопросительно уставился на Антона. Не так быковато, как в первый раз, а с оттенком почтения. Руслан вообще был незлым парнем и выполнял тут функции скорее охранника, чем сутенера. Настоящим хозяином проституария был и правда не он, а какой-то приблатненный хач с ментовской крышей, ездивший на белом «Лексусе».

— Отойдите, ну! — шикнул Руслан.

— Мне все равно, — сказал Антон, разглядывая блондинку.

В ее ответном взгляде читалось презрение: «Это МНЕ все равно. Много вас тут, мудачья». Блондинка повела плечом и отвернулась.

— Вы здесь недавно? — спросил он.

— Да, Антон Сергеич, на той неделе с Цюриха приехала, — услужливо подсказал Руслан.

— Не обязательно это всем сообщать, — у девушки оказался неожиданно низкий, хрипловатый голос.

— А шо такого? — обиженно протянул охранник.

— Мудила ты! — прошипела пышнотелая брюнетка, чье крестьянское происхождение не могла замаскировать никакая косметика. — Якщо я буду всим росказуваты, шо в тэбэ хер тры сантимэтры — дужэ радый будэш?

Руслан выкатил глаза:

— Какие три сантиметра, шо ты несешь? От как перее…у щас!

— Ага. Поставишь синяки — сам за нее работать будешь, — ухмыльнулась блондинка. — Помнишь, что Реваз сегодня сказал?

Она поправила прическу, продемонстрировав отросшие черные корни и три серьги в левом ухе.

— Я же сказал: мне все равно, — Антон сунул охраннику деньги за час и увел фальшивую блондинку в комнату с балконом.

  На стене висел перекидной календарь с голыми моделями — видимо, специально для тех, у кого на порнуху встает лучше, чем на живых женщин. Внутреннюю сторону двери какой-то юморист украсил репродукцией феминистского агитплаката 20-х годов «Долой кухонное рабство». К балкону вел узенький проход, почти все остальное место в комнате занимала кровать, на которой стоял открытый ноутбук.

  — Это мы так, пока клиентов нет, — почему-то смутилась девушка. — Я в Швейцарии привыкла, там поговорить-то все равно не с кем. А тут «одноклассники» есть, «в контакте»...

  Антон молча начал раздеваться.

  Блондинка взялась за подол, он поймал ее руку:

  — Нет, оставь.

  Он только сейчас заметил, что на ней белое мини-платье, явно дорогое, но уже не новое. Она и сама была не первой свежести: под тональным кремом просвечивали какие-то красные пятна.

  — У тебя что, герпес? — спросил он.

  Блондинка поджала губы и холодным тоном ответила, что это у нее от волнения.

  Он медлил.

  — Простыни чистые, — сообщила она. — Если вас интересует, меня зовут Лана.

  Антон вспомнил, что так звали соседскую дворнягу, с которой он и Муха играли в детстве.

  — Нет такого имени, — зачем-то сказал он, садясь на кровать.

  — Тогда Света.

— Уже лучше. — Антон лег на спину и заложил руки за голову. — Света… звезда минета…

  — Скичко! — выпалила проститутка недоверчиво. — Это ты, что ли?!

  Антона передернуло. Он не помнил, кто она такая, и не хотел помнить. Свет всегда было полно — и в детском саду, и в школе, и в институте. В девятом классе он даже был влюблен в одну из свет, черноволосую девочку, похожую на цыганку.

  Проститутка покачала головой.

  — Постригся коротко — не узнать тебя теперь. — Она чмокнула его в щеку, оставив помадный след. — Извини, запачкала. Ну-у, здравствуй…

  — Привет, — сказал он без энтузиазма, сел на кровать и, чтобы чем-то занять руки, потрогал ее грудь. Вроде, настоящая. В памяти некстати всплыло размытое изображение очкастого октябренка с двумя черными косичками и стальными брекетами на зубах, сидевшего за задней партой у окна. Антон поспешил отогнать видение.

— Погоди, погоди, — Лана взяла его за руки. — Слушай, если народу будет не много, можно сходить куда-нибудь, выпить по чашке кофе. Хочешь? А то я уже забыла, когда с кем-то общалась по-человечески.

  От этих слов Антону захотелось прикрыться. Когда-то давно, еще в школе, ему приснилось, что он пришел на урок голым, и весь класс пялился на него и ржал; сейчас было точно такое ощущение.

Лана плюхнулась рядом.

— А почему тебя на «одноклассниках» нет?

  — Что я там забыл? — буркнул Антон. —  Я что, похож на тех, кто там висит?

  Он вспомнил, как любил шутить админ Виталик: «Одноклассники-ру: трахни всех, кого не успел». Вся контора сидела тайком в этих «одноклассниках». Но в отличие от подчиненных Антон не считал, что чего-то там не успел.

— А с Димочкой вы еще общаетесь?

  — Еще общаемся.

  — Как он поживает? Чем занимается?

  — Могу дать ссылку на его жеже. Там все о жизни гения.

  — Ага, давай! — Лана потянулась за ноутбуком. — Он был такой лапочка…

  — Ты ему тоже нравилась, — соврал Антон. Единственной любовью Мухи в те годы были порножурналы.

— Правда? Вот это прикол! А ко мне так ни разу и не подошел. Да ты не беспокойся насчет времени, Руслан лишнего не возьмет... Слушай! Я так соскучилась! Шесть лет никого толком не видела, летала туда-сюда. А наши после школы собирались, не знаешь?

— Собирались пару раз, бухали. Я не ходил.

— А я бы пошла, если б не в загранке… Там, в принципе, нормально, только я больше не могу столько пить. Клиенты берут розовое шампанское, его куда попало не выльешь, прокрасит. А мужики там все жмоты, просто так не купят, все до капли надо вылакать. Чуть совсем с ними не спилась. И, ты знаешь! Наши ребята, которые туда приезжают, намного больше тратят. И выглядят лучше. Это вранье, что сорокалетний швейцарец выглядит лучше нашего парня. Хмыри старые. Ходят в каких-то обносках, а в бутиках только наши и русские девчонки одеваются. В общем, я решила вернуться к корням. Все-таки надо жить там, где ты родился, вырос, где все тебя знают… Дома, как говорится, и стены помогают.

  На экране мелькнул удаффкомовский баннер: «А ты знаешь, где работает твоя бывшая одноклассница?» Лана хихикнула, как бы приглашая и его посмеяться, но ему почему-то было не смешно. Решила вернуться к корням, ну-ну. Наверное, просто перестала котироваться за границей, вот и вернулась искать лоха себе в мужья, пока совсем не потеряла товарный вид… Чего ей тут еще ловить?

  — Так какой у него ник в жеже?

  — «Черрибэнгер», латиницей.

  — Щааас паасмотрим… — Лана принялась бойко тыкать ногтями в клавиши с кривовато наклеенными русскими буквами, набивая в адресной строке livejournal.com. — А на «одноклассниках» он есть?

  — Не. Он, кажется, только в «контакте» зарегился, да и то удалил акаунт, сказал, там только быдло висит. Димон у нас чистоплюй: если у тебя нет высшего образования, срать рядом не сядет.

— У меня тоже нет высшего, ну и что? Это еще ничего не значит, был бы человек хороший…

— Действительно, ничего не значит, — согласился Антон с усмешкой. — Было бы у человека бабло.

— А помнишь, как твоя мама мне дала по морде?

  — Не помню.

  — Ну, мы с Катькой Ковальчук на уроке ногти красили. Она начала лак отбирать, а я сказала: «Ирина Сергеевна, идите на хер». Кстати, хер — литературное слово.

  — Про херы и литературные слова — это вам с Мухой надо поговорить. Он теперь дипломированный филолог. Без работы, правда, зато очень умный.

— Дима — филолог? Интересно! — пробормотала бывшая одноклассница и снова уткнулась в ноутбук. — Хм… У вас тут таакой медленный интернет…

  Глаза Светы блестели в молочном свете экрана, были отчетливо видны желтоватые белки и каемка голубых контактных линз. Кожа ее лица вблизи напоминала апельсин — такая же пористая и жирная.

  — Пи…дееееец… — протянула Лана. — Я в шоке! Он это чо, серьезно?! Я в шоке!!!

  — В каком еще шоке? Чай, не институтка.

  — Ты посмотри, что он пишет! — Лана повернула к нему ноутбук с загрузившимся Мухиным дневником.

  — Х…йню он пишет. Как обычно. — Антон пробежал глазами страницу.

 

«Ввиду того, что сильной наркоты нигде не нашлось, я все обдумал и вот что решил. Есть чудное средство нитроглицерин. Продается в каждой аптеке за мизерные деньги. 2 грамма вполне достаточно. Надо съесть их за один раз. В комбинации с вином, которое повышает артериальное давление, нитроглицерин вызывает спазм сердца — и все, капут. Что мне и надо, потому что такая жизнь меня не устраивает. Всем пока, искать меня бессмысленно, ибо я не дома, и появляться там не собираюсь. Звонить мне тоже бессмысленно. И в сети ловить тоже. Have fun. Bye bye and good luck».

 

  — Дебил! — вырвалось у Антона.           

— Я в шоке! — упрямо повторила Лана. — Ты немедленно должен туда поехать! Я в шоке! Руслан!

  Охранник притопал, сунулся в дверь:

  — Шо ты разоралась?

  Антон хотел было прикрыться чем-нибудь для приличия, но махнул рукой. Пусть завидует.

  Лана подтащила охранника к кровати и ткнула мордой в экран:

  — Смотри, что пишет.

— Тю! — удивился Руслан. — Дурак какой-то. И на фига ему это надо?

— Он на днях жаловался, что его баба бросила, — припомнил Антон.

  — Не надо всех по себе мерить, — отчитала Лана охранника. — Он не дурак, он филолог, просто из-за любви страдает. Щас мы поедем Димочку спасать.

  — Какого Димочку?

  — Тебе все равно не понять. Скичко, одевайся!

  — Другой бы тебе за это всю морду разбил, — Руслан неуверенно посмотрел на клиента.

  Лана достала из-под кровати белые босоножки на высоченных каблуках.

  — Ты что, еще не одет? — сказала она капризным тоном.

  — А с чего ты взяла, что я побегу спасать твоего Димочку? — огрызнулся Антон, садясь на постели. — Я, между прочим, заплатил за час.

  — Во-во. Работай! — поддакнул охранник и выкатился из комнаты.

  — Нет, я все-таки в шоке! — фыркнула Лана, роняя задницу на край кровати. — И ты способен думать о сексе, когда твой лучший друг умирает?

  — Это он-то умирает? Щас! Знаешь, для чего я ему нужен? Чтобы я этому мудаку вызвал «скорую», ему промыли желудок и он помирился со своей курицей. У меня, вообще-то, своя жизнь, я ему не мама и не папа. Мне что, со слюнявчиком за ним бегать, с памперсом? Может, тебе это сложно понять, но меня задолбало вытирать ему сопли. Хочет сдохнуть — пусть подыхает. Мужик сказал — мужик сделал! Все! Ты соси давай, время идет.

  — Скичко, ты свинья, — от злости Лана вся пошла пятнами. Смерив его убийственным взглядом, она достала откуда-то и надорвала зубами блестящий квадратик презерватива.

 

Минут через двадцать дом терпимости захлопнул за ним свою стальную дверь. На самом деле Антон свалил бы и раньше, так как после Мухиного предсмертного письма желание трахаться улетучилось напрочь, но поведение бывшей одноклассницы так его взбесило, что он через силу довел оральную пенетрацию до конца. Календарь на стене ему ощутимо помог.

Садясь в машину, Антон услышал, как Лана грызется наверху с несчастным Русланом. Ей все же не мешало бы дать по морде за эти кошмарные полчаса. «Мы должны спасти Димочку», как же. Пусть этот слюнтяй уяснит, наконец, что никто не обязан ходить вокруг него на цырлах. Сколько можно опекать придурка?

  Снова зазвонил айфон. Теперь высветился домашний номер друга детства. Мамаша Мухи опасалась, как бы сынуля чего с собой не сделал, потому что она не может найти свой нитроглицерин. У нее уже плохо с сердцем, а в аптеку послать некого, потому что отцу тоже нехорошо (это значило — нажрался в слюни и лежит пластом), так что не мог бы он…

Пришлось ехать в аптеку. Как назло, там работал только один отдел, к которому выстроилась изрядная очередь. Заняв место за старушенцией в пальто из зеленой дерюги, Антон вынул айфон, залез в интернет и еще раз перечитал Мухин прощальный опус. Димочка всегда считал, что коктейль из наркотиков — это мощная и красивая смерть. Под предсмертным сообщением громоздилась ветка комментариев: сердобольные интернетчики сочувствовали Димочке и отговаривали его от опрометчивого шага, более циничные — откровенно глумились, отпускали шутки и делали ставки на предмет «помрет, не помрет».

Достояв очередь, он привез лекарство Диминой мамаше, та оказалась неожиданно бодрой для сердечницы и по большому секрету сообщила, что во всем виновата эта стерва Танька, из-за которой мальчик сам не свой. Антон хотел сказать, что мальчик сам не свой, потому что в 24 года продолжает жить с родителями, но прикусил язык. При том, что мамаша умоляла  найти Димочку как можно скорее, болтала она по меньшей мере полчаса и даже предложила выпить чаю, как будто это «скорее» относилось к другому измерению.

 

Когда Антон вырвался, наконец, из душной Мухиной квартирки, на улице уже стемнело. Стало прохладнее. Пахло шиповником, скошенной травой и пролитым пивом. Под ногами хрустело битое стекло, слегка кружилась утомившаяся за день голова. Сейчас было самое время поехать домой и завалиться спать часов на десять — без снов, как обычно. Сны Антону еще в детстве отключили за неуплату, а адрес головного офиса, в котором их можно было возобновить, ему никогда не был известен.

Антон достал айфон, чтобы выключить, но адская машинка снова забилась в его пальцах. Муха нетрезвым голосом объявил, что ждет на скамейке в парке культуры. Теперь Антон готов был сам добить Муху, если нитроглицерин не подействует. На всякий случай он купил в ближайшем магазине чекушку водки, плавленый сырок «Дружба» и полуторалитровую баклажку пива, заказанную Мухой. Потом решил, что спиртного Димочке в такой ситуации лучше не давать — а то, чего доброго, и впрямь сыграет в ящик, — вылил пиво в урну и наполнил пустую баклажку безалкогольным «Черниговским». Авось прокатит за настоящее. Выкурил сигарету и запостил в ЖЖ: «Поехал смотреть на самоубийство».

 

«БМВ» медленно катился по бульвару. По правой полосе тащился какой-то пенсионер на «четверке», а по левой — лоховатый «стрит-рейсер». Антон сигналил ему, но тот был то ли глухой, то ли слепой, то ли просто очень пьяный. Его «девятка» шла неровно, будто тоже как следует нализалась.

— Скорее, дебилы! — проорал он в окно. Теперь ему стало даже немного жаль Муху: одинокий, неприкаянный, вечный аутсайдер… А в школе ведь никто не сомневался, что он со своими мозгами далеко пойдет, станет телеведущим, КВНщиком или игроком «Что? Где? Когда?» Правда, в любом серьезном деле нужно проявлять упорство, а этот товар был у Мухи в дефиците: он предпочитал рассуждать о тщетности любых усилий перед лицом растущей энтропии, целыми днями сидеть у компьютера и дуть пиво.

Телефон Димы обиженно вякал длинными гудками, но трубку никто не снимал. Антон слушал бесконечный и нудный, как комариное пение, зуммер. Его ледяной скептицизм начал таять. А вдруг Муха и правда уже — того? У Димочки хватит ума и таблетки съесть, и вены попилить, даром что трус и размазня.

Как назло, Муха выбрал самое неудачное место: парк был по-настоящему огромным, во всю длину озера-старицы. За полоской воды начинались частные дома, справа чернела среди соснового леса усадьба давно успошего медицинского светила. Где-то вдалеке выли собаки, в темно-фиолетовом небе мелькали летучие мыши. Одна чуть не задела его крылом, Антон шарахнулся и выронил айфон. К счастью или к сожалению труба упала на мягкое и осталась цела.

Пока он ехал к месту встречи и ставил машину на стоянку, деревья на набережной успели столпиться, сплавиться в недружелюбного вида черную чащу, в бездонном нутре которой с наступлением сумерек полностью растворились редкие дорожки с разбросанными там-сям недоломанными скамейками. Антон в замешательстве покрутил головой: в этих лобковых зарослях не то, что кого-то найти, а и самому заплутать — раз плюнуть. Где теперь искать сраного суицидника, одному черту известно. Некстати вспомнилось, что бумажник в заднем кармане распирают почти семь тысяч гривен. «Вот идиот, — ругнулся Антон про себя, — надо было оставить в машине или вообще на работе, а с собой захватить из бардачка электрошокер…»

Телефон вдруг заелозил в руках, и Антон снова чуть его не выронил. Мельком глянул на экран, уверенный, что это воскресший Муха, но номер был незнакомый. В ухо ворвался женский голос.

— Антон? Привет, это Таня.

Таня? Таня? Ах, да…

— Привет. Ты не в курсе, где этот дурак?

— Да здесь он. — В голосе Мухиной экс-невесты звучало отвращение. — В смысле, в парке культуры. Сидит.

— Живой?

— Живой, куда он денется. Эту скотину ничем не проймешь, как Распутина. Если не отравится, я его в озере утоплю.

— Я, вообще, тоже в парке.

— Понятно. А я тебя, кажется, вижу. Махни рукой.

Антон переложил айфон в левую руку, махнул правой.

— Да, это ты. В общем, иди прямо вперед — слева будет куст, потом дорожка. Там оно и сидит.

Антон включил подсветку. Из плоской, как черный квадрат Малевича, темноты сначала проклюнулся куст в два человеческих роста, за ним открылась хрустящая гравием прогалина, а чуть дальше на обочине ублюдочной тропки проступило несколько сваленных в кучу бревен. На бревнах сжалась в комок козявка в ветровке и бейсбольной кепке, зябко обнявшая себя конечностями. Над головой козявки нависла высокая стройная фигура — ее белеющие в сумерках голые руки, отрубленные темнотой по линии невидимого рукава, казалось, порхали в темноте отдельно от хозяйки, сами по себе.

Проигнорировав козявку, Антон кивнул белым рукам. Айфон высветил кроваво-алую блузку девушки и ее недовольное лицо.

— Ну, дубина, — недобро ухмыляясь, процедил Антон, — рассказывай, что ты тут делаешь.

Дубина молчала. Таня с надеждой посмотрела на Антона и выудила из заднего кармана тонкий параллелепипед сигаретной пачки. Прошуршал гравий под ее туфлями, и темноту процарапал лепесток оранжевого огонька.

— Она типа бросила курить, — сообщил Муха бесцветным голосом, разомкнув сжатые в скорбную линию уста. — А сама все равно курит, но стесняется.

— Из-за тебя курит, между прочим, — немедленно вкрутил первый болт Антон. — Волнуется. Ты ведь этого добивался, верно?

— Ничего я не добивался.

— Ну да, конечно. Я тебе сейчас все расскажу. Запись в жеже ты сделал специально для Татьяны, чтобы она примчалась с тобой мириться — там никакого другого адресата не предполагалось. А мне позвонил, чтоб я тебя спас, если она не приедет. Страшно ведь сдохнуть, правда?

— Все не так, Тоха…

— Именно что так. Только чего ты добился? Это одноразовая победа. Таня к тебе все равно не вернется. И что дальше? Сегодня твой шантаж прокатил — вот, она пришла, как ты и хотел. А завтра это уже не проканает.

— Никакого завтра не будет, — губы Димы снова сжались в упрямую полоску. Антону показалось, что в тусклых глазах приятеля блеснуло мстительнее торжество. Вот кровосос, небось, любуется сейчас собой, упивается страданиями. Антону стало неприятно, как будто он участвовал в плохой самодеятельной пьесе.

— Сколько граммов сожрал? — как бы невзначай поинтересовался он.

— Четыре.

— Что-то мало. Я тебе еще купил.

— Мало?! Два — смертельная доза.

— Ну, ты б все равно добавил. На всякий случай.

— Добавлю, — тоскливо пообещал Муха, глядя в сторону.

Антон присмотрелся к бревнам — ни черта не видно, чистые ли, грязные… Вздохнув, присел рядом с Димой.

— Я ведь чего тебя стебаю. Ты же взрослый бугай, скоро яйца седеть начнут, а ведешь себя как сопляк. Что ты за детский сад развел тут? Конечно, ждешь, что тебя пожалеют. Только хрен тебе. Я идиотов не жалею. Ну вот зачем тебе понадобилось таблетки глотать?

— Я не хочу без нее жить, — брякнул Муха, опуская с бревен затекшие ноги. Под кедами возмущенно хрустнула бутылка из-под пива.

Антон вынул из сумки чекушку, взболтнул и с хрустом свернул ей голову.

— Плавали, знаем. Это все обычной водкой лечится.

— Нет, водкой такое не лечится, — высокомерно заявил Муха, срисовав этикетку цепким взглядом профессионала. — Да и водку ты какую-то лоховскую взял.

— Ну это ты у нас разбираешься в бухле, — разозлился Антон. — Алкоголик потому что. А я что попалось, то и взял. Ты и на такую не заработал.

— Себе бы, небось, не купил такого говна, — огрызнулся Муха. — Ты заработал, ты и пей.

— И выпью, — Антон понюхал содержимое бутылки. Пахло оттуда не очень-то приятно, тем более, что он вообще не пил водку, на складе хватало вин и коньяков. Если бы не Мухины истерики, не пришлось бы идти в какой-то занюханный магазин и брать неизвестно что.

Муха добавил, как бы извиняясь:

— А вот от пива я бы сейчас не отказался. Страшный сушняк от этих таблеток, во рту уже все слиплось.

Он попытался сплюнуть, но слюна повисла на подбородке. Муха поспешно вытер ее рукавом.

Антон выдал ему пластиковую «сиську», и Муха надолго к ней присосался.

— Как самочувствие, герой? — Антон пытливо следил за реакцией приятеля: догадается, не догадается?

Не догадался.

— Ху…вое, — со стоицизмом неизлечимо больного сообщил Дима, вытирая рукавом кудлатую бородку, не желавшую походить на кобейновскую.

«Он и есть неизлечимо больной, — мрачно подумал Антон. Есть такое заболевание, инфантилизм. Пи…дец, и что с ним с таким делать? На месте девушки я бы, пожив с ним, сам давно удавился».

У Димы не было собственного жилья, а в его комнатку постоянно заглядывали любопытные родственники. Зато у Татьяны была собственная квартира на соседнем жилмассиве.

Антон отхлебнул из горла, с трудом заставил себя проглотить тепловатую тошнотворную жидкость. Выдохнув спиртные пары, полез в карман за сырком.

— Для тебя ведь это просто вопрос удобства, так? — Глаза затуманились от выступивших слез, слова давались с трудом. — Ты привык, кхе, что у тебя как бы появилась квартира, где ты можешь прятаться от родоков, ффух. — Подтаявший сырок размазался во рту и налип на десны, невкусный, как пластилин. — А дефку и нефемную любофь, кхххех, для красоты приплел.

Муха ушел в глухую оборону. Лепетал что-то, уверял, что он не кошка, которая привыкает к месту, а скорее собака, которая служит прекрасной даме. Но вообще он это делает вовсе не из-за Татьяны, а потому, что не видит иного выхода из этого хаоса, который только кажется среднему индивиду, неспособному мыслить на метафизическом уровне, некой упорядоченностью бытия. Он не может существовать в вечной оппозиции ко всему, что его окружает, он устал от абсурдности этого мира, он потерял некую опору, иллюзорный фундамент, который до недавнего времени поддерживал его сознание, он устал казаться, а не быть. Под конец Муха даже заявил, что при желании сам бы давно снял себе квартиру, но в условиях тотальной деконструкции не видит в этом смысла.

— Да?! — Антон внезапно обозлился. — На какие, интересно, шиши? Ты не знаешь цену жизни. Никогда ее не знал. Все, блядь, музыку свою играешь, х…юзыку. Ты же ни одного дня в жизни по-нормальному не работал! Попробовал бы у родителей с шеи слезть, сразу бы вся дурь через жопу вылетела. Знаешь, как бы вылетела? Вот из ружья в подушку выстрели — из нее так же перья полетят. Музыкант сраный. Странно, что ты сюда гитару не припер: так и вижу, как остывающий труп в чаще тренькает «Нирвану»!

— Я ее разбил, — пробормотал Муха. — Поругался с родоками и бахнул об стену.

Антон снова пригубил из чекушки, брезгливо скривился.

— Псих гребаный. И что за слово — родоки. Родители, епта, а не родоки.

— Ты сюда что, издеваться надо мной пришел?

— А ты думал. Конечно. Чисто поржать… Блядь, ну и вонючая же водяра! Давно такого говна не пил.

— Дай мне, я попробую.

— Х…й тебе. Соси пиво свое.

В стороне от них желтый окурочный светляк полетел в кусты, роняя позолоту. Вспышка зажигалки родила нового, точно такого же.

— Посиди немного, я с Таней побазарю.

Муха кивнул с отмороженным видом: делайте что хотите, мне все равно.

Антон слез с бревна и, автоматическим движением отряхнув брюки, двинулся на огонек.

В свои двадцать пять он успел уже побывать гостем на свадьбах подавляющего большинства приятелей, знакомых и друзей, и в последнее время все чаще играл роль арбитра в разборках, сотрясавших эти неустойчивые, чаще всего слепленные «по залету», браки: ему звонили, когда слова у обеих сторон заканчивались, и дело шло к разводу. Антон приезжал поздно вечером и, отказавшись от сунутого в руки стакана, занимался кухонным психоанализом, чтобы потом весь следующий день тереть слипающиеся глаза и хлестать энергетические дринки. При появлении Антона скандалисты смирели, и любая распря захлебывались на пике сейсмической активности. Все это его скорее забавляло, как ожившие комментарии в ЖЖ. Ему было даже приятно, что сам он как бы парит над ситуацией — пришел, разрулил и ушел, будто выключил компьютер. Сам он, пережив в годы юности несколько малоприятных разрывов с девушками, на эту удочку больше не ловился, но помогать другим ему нравилось. Чужие проблемы тем и хороши, что можно посочувствовать, не влезая в это болото самому. Потом чужие склоки начали раздражать: у него и так хватало головной боли. Грузоперевозки оказались далеко не таким беспроблемным сегментом бизнеса, как мыслилось поначалу — временами он даже начинал жалеть, что вообще во все это сунулся. Кстати, если Саттар не доберется сегодня до Шестака…  Об этом даже думать не хотелось.

Таня услышала шаги, обернулась, пряча мобильник.

— Не могу до мамы дозвониться. Обещала к ней сегодня заехать, а вместо этого — вот… — она кивнула в сторону бревен, отсюда почти неразличимых.

— Слушай. Ты успокойся только. Если его начнет корчить, ну или мало там, сознание потеряет, вызовем скорую.

— Я уже вызвала.

— Заранее — это зря. Могут за ложный вызов штрафануть. А ему еще и п…ды дадут. Извини за выражение.

— Сейчас уже поздно давать. В детстве надо было… — Таня вздохнула. — Я же ведь ему вместо мамы все это время была. Помогала, когда неудачи случались, жалела, сочувствовала, входила в положение, выходки терпела, синьку его постоянную… Ну и вот, доигралась: теперь с ним по-взрослому хрен поговоришь.

— Ножками сучит, в пеленки писается? — Антон усмехнулся. — Ну, это такое… Я лет десять назад сам таким же был. Пятнадцатилетний дурачок-идеалист…

— Но ему-то не пятнадцать, ему двадцать четыре! У нас почти пять лет разницы, если ты не знал. И я думала, — надеялась, по крайней мере, что он со временем повзрослеет. Но все без толку. А мне нужен мужик. Чтобы был папой, а не ребенком, понимаешь?

— Нам всем нужен папа… — пробормотал себе под нос Антон. — Рука против воли потянулась к карману, откуда выглядывала водка. Он снял крышечку с бутылки, сделал глоток и с большим трудом удержался от того, чтобы не вывалить содержимое желудка себе под ноги. Поболтал бутылку, в которой еще оставалось около трети содержимого, и зашвырнул далеко в кусты. Хватит с него пролетарских радостей.

Обернулся к Тане.

— Мне нужно понять: вы просто поссорились в очередной раз, или отношениям действительно конец?

— Действительно конец. Реставрации не поддаются. Я так больше не могу.

— А, извини, дело только в усталости, или ты влюбилась в кого-то другого?

Девушка стушевалась, опустила глаза:

— Я предпочитаю это не обсуждать.

— Понятно.

Они помолчали. Мобилка в Таниной ладони вспыхнула. Она глянула на экран.

— Это мама.

— Ну, я пойду, поговорю с ним еще.

Он тяжело опустился на бревна и понял, что опьянел больше, чем предполагал. Сказывалось отсутствие тренировок.

— Голяк, — сказал он. — Я б помог, но тут, кажется, уже ничего не сделаешь. Говорит, любит кого-то. Это, мужик, хуже всего.

Дима вытер мокрые пивные губы.

— Я знаю. Прочитал логи в ее аське.

Антон обернул к нему лицо.

— Хм. Вот ты какой, Димон. А тебе не говорили, что читать чужие письма — мерзко и вообще нехорошо? Ты же этим сам себя унизил.

— Херня. Говорят же: в любви все средства хороши.

— Ну-ну… И много интересного выяснил?

— Ни хрена не выяснил. Она даже подругам ничего не говорит. — Муха вздохнул. — Слушай, а с тобой она ничем таким не делилась?

— Со мной? — удивился Антон. — Да с чего бы она стала со мной чем-то делиться? Мы же с ней, — он замялся, подыскивая нужное слово, — просто, хм, приятельствуем — и то, через тебя. Не такой уж повод для откровенности… — Он покосился на друга детства. — Слушай, а на фига ты рану расковыриваешь? Что за мазохизм? Тебе что, лучше станет, если ты все подробности выяснишь?

— Да просто мне не дает покоя, почему в кого-то можно влюбиться, а в меня нет?

— Ты просто еще мал и глуп, и не видал больших залуп. Влюбиться можно в кого угодно. А надо еще поддерживать отношения. У баб свои тараканы, надо дни рожденья помнить, с тещей дружить, быть милым со всякими кошелками. Потом — спиногрызы, памперсы и п…дец. Лучше уж проституток снимать.

— Секс с нелюбимым человеком — это онанизм, — фыркнул Муха.

— Любовь — это ответственность. А ты только мозги пудришь, песенки поешь.

— Это я-то пудрю? Я ее и сейчас люблю. А сам ей, оказывается, был нужен только для секса.

— Ты только на это и годен, альфонс несчастный. Может, она действительно любила: женщинам свойственно любить идиотов. Ты просто ни черта не понимаешь в женской психологии.

— Зато ты в ней подозрительно хорошо разбираешься. Женские трусы еще не начал носить?

Антон ухмыльнулся в темноте.

— А что, носил несколько раз.

Муха отнял баклажку от губ, удивленно покосился на него:

— Чо, правда, что ли?

— Ну а что такого-то. У меня телки трусы свои забывают время от времени. И я их в стирку кидаю вместе с остальным шмотьем. И вот бывает, что все мое в стирке, а надеть что-то надо. Ну, беру женские. Но это редко — и, как ты понимаешь, по необходимости.

— Аааа… — Муха судорожно искал, чем бы его подколоть. — И как, нравится?

— Не, шнурок от стрингов в жопу впивается.

Оба заржали.

— Ну ты уже почти без пяти минут ахтунг, — резюмировал Муха. — Я бы лучше без трусов вообще ходил.

— Конечно. Я понимаю. Человека, который двадцать четыре года умудряется жить без мозга, отсутствие такой мелочи как трусы парить просто не может.

— Сволочь, — беззлобно пробормотал Дима. Антон вдруг обратил внимание, что он непрерывно почесывает предплечья. Ногти друг детства стричь не любил, поэтому на локтевых сгибах уже успели вспухнуть розовые полоски. Антон подумал, что так ведут себя наркоманы, давно не имевшие свидания с иглой, но решил воздержаться от комментириев: видимо, на Муху действовал проглоченный нитроглицерин.

Про забытые трусы — это была не совсем правда. Иногда пьяные девицы с хихиканьем дарили их ему «на память», иногда Антон в порыве необъяснимой клептомании прикарманивал трусы сам — в ящике шкафа уже скопилась целая коллекция всех размеров и фасонов. Но однокласснику такие подробности было знать необязательно.

  — Муха, — вырвалось у него вдруг, — а какой от тебя прок вообще?

  — Что значит какой?

  — Ну вот зачем ты родился?

— Как зачем? — Муха удивился. — А зачем вообще все родились?

— Ну они хоть делают что-то: свиней разводят, деревья сажают, города строят. А ты только говно производишь. От тебя никакой пользы, одна дисгармония. Таню вон перепугал, мне настроение испортил. Сколько себя помню, с тобой вечно какая-то х…ня происходила. На хера ты вообще нужен, Димон?

Муха облился пивом.

— Ну... ну ты даешь, — потрясенно пробормотал он. — А ты на хера нужен? Пиздесмен е…аный!

— Ладно, забей. — Антон отвернулся.

— Нет, погоди, ты не отворачивайся! — завелся Муха. — Как это забей? Ты хочешь сказать, что ко мне как к говну относишься? И всегда, значит, относился, да? А кто для тебя не говно?

  — Все, успокойся.

— Что ты мне рот теперь затыкаешь? Думаешь, ты лучше? Я хотя бы у людей не ворую!

— А я, что ли, ворую?! — Антон скрипнул зубами. — Думай что несешь! Ты меня, блядь, сейчас доведешь, и я не посмотрю, что умирающий, в бубен оттоптыжу.

— Попробуй, ударь! Да ты хоть раз в жизни дрался? Привык все за бабло покупать…

У Мухи был сколот один из передних резцов — свидетельство какой-то давней студенческой драки, закончившейся, как догадывался Антон, не в его пользу. Дима почему-то считал, что полученные побои добавили ему крутизны, и даже отказался наращивать зуб у стоматолога.

— А что плохого в бабле? — возмутился Антон, задетый за живое. — Нет, я не понимаю, блядь! Как в долг у меня брать или жрать за мой счет — это типа нормальные деньги, а когда надо вые…нуться, то сразу ему деньги становятся плохие! Я у него сразу вор!

— А откуда у честного человека в твои годы бабки на «БМВ»?

— Блядь! Тебе не пох…й? Заработал!

— А стартовый капитал где насосал?

— Где надо! На дороге такие деньги не валяются. И вообще никакие не валяются. Если тебе так интересно — пришлось к людям обратиться.

— Что за люди?

— Ты все равно их не знаешь! И не думаю, что узнаешь, потому что тебя к ним близко не подпустят! — Взорвался Антон. — И пока ты на своем факультете х…й валял и по общежитиям бухал, я тут свое дело пытался организовать. Ты думаешь, мне все это даром досталось? Хатой рисковал, всем, что было, два раза чуть бомжом не остался. И мудаки всякие пугать пытались, пришлось договариваться, в кабинеты разные проникать, знакомствами обзаводиться... Ты с такими вообще разговаривать не умеешь. Сидит чмо с будильником «ролекс»: секретарша ему сосет под столом, а он кофе пьет, на спину ей специально капает, чтоб больно было, и рассуждает с кем-то по телефону: иметь с тобой дело или нет. И такое хамство на каждом шагу. Противно, да… Зато теперь у меня две хаты! И тачка! И я буду покупать себе что захочу! Потому что заслужил! Собственным трудом заслужил, ты понял? А тебя я не уважаю, это правда, с тобой даже стыдно где-то в обществе появиться. Уже и шмоток тебе своих половину подарил, только дело, видно, не в одежде, а в том, что ты человек без личности. Пустой. Несамостоятельный. Нытик. Ни хера не делаешь, чтобы жизнь наладить.

— Наладить — это чтоб офис каждый день, жена в драном халате и трах по праздникам?

— Да ты хоть так попробуй! От тебя любая баба сбежит, когда поближе узнает. Потому что бабы самостоятельность ценят, а ты себе даже жопу сам вытереть не можешь. Привык на всем готовом… У тебя психология такая — что с тобой возиться должны, как с писаной торбой. Вот скажи, тебе не стыдно так жить? Не надоело еще? А мне вот надоело, понимаешь? Я может, потому и не встречаюсь ни с кем, потому что мне с тобой геморроя хватает. Это п…дец! Друг, блядь, вместо девушки! Ты понимаешь? П…дец!..

После паузы Дима пробормотал:

— Я никого не заставляю со мной общаться.

— Ты, бля, осел упрямый, вот ты кто. Я же тебе дело советую. Почему ты не хочешь поменяться?

— Потому.

— Что потому?

— Просто тогда это буду уже не я.

— Скажите пожалуйста! А кто — ТЫ?

— Я — тот, за чей счет ты самоутверждаешься, мудак, — выпалил Муха.

Он понял, что сморозил лишнее, и уставился куда-то себе под ноги. Антон почувствовал, что тоже выдохся. Запал, которого, казалось, хватит на часовую речь, выгорел за минуту, остался только противный привкус во рту. «Какого я тут вообще делаю», — спросил он сам себя, щупая лоб. Голова начинала ныть.

Подошла Таня, пряча телефон.

— Что у вас тут происходит?

Оба промолчали. Девушка испытующе глянула на Муху:

— Как ты себя чувствуешь?

— Хреново, — заныл тот, царапая ногтями небритую шею. — Голова болит, дышать трудно. Сердце колотится. И еще чешется все.

  — Странно, а вид вполне бодрый. Наверно, съел мало.

  — Верни таблетки, я исправлюсь.

  — Нет уж, пусть у меня побудут.

  Антон слушал их диалог, склонив голову набок. Он чувствовал неимоверную усталость, как будто только что пробежал многокилометровый кросс. Мышцы охватила противная слабость. Больше всего сейчас ему хотелось оказаться дома, прилечь на любимый матрас…

  Айфон снова забился в судорогах. Антон несколько секунд непонимающе смотрел на экран, где светился номер Шестака, и сбросил звонок. Кажется, надо было срочно кому-то позвонить, решить какой-то важный вопрос, но сейчас все это казалось таким далеким, что не имело ровным счетом никакого значения.

  — Муха! — окликнул он, и удивился тому, как плохо слушается язык. Голова кружилась, откуда-то вдруг накатила икота.

  — Чего?

— Забудь, — Антон икнул. — Забудь, что я тебе сейчас говорил, это все х…ня, не важно… Но ты хоть понимаешь… что человек подыхает один раз?.. Тебе это игрушки всё, а ведь там нет ни хера! Вообще ничего! Ник…ого!

— Ты откуда знаешь — был там, что ли?

— Не был и не… планирую. Не-е-ет, блядь, я в отличие от... от тебя долго жить собираюсь. И я з..-заранее могу сказать, как это будет. Через пару лет женюсь. Б..-лядь. — он схватился за диафрагму, чтобы хоть как-то унять икоту. — Мебель куплю. Детей заведу, чтоб д..-девка и пацан. Дачу за городом, с домом и -- и-ик -- мангалом. В Японию съезжу… в Австралию, в Новую, блядь, Зеландию — на птицу киви посмотреть, которая б..-без крыльев. — Он с размаху шлепнул Муху по колену, но вышло как-то слабо. — Ты, с..ука, киви живую видел когда-нибудь?.. Б..-лядь!.. А так будешь лежать в яме, и ч..-черви тебя будут есть… и-и-и-и…

Диму передернуло, он сбросил его ладонь со своего колена. На ткани осталось темнеть влажное пятно.

— Ничего себе, у тебя руки ледяные, — вырвалось у Мухи. — Зачем об меня вытирать?

— Не… Это у тебя… — пробормотал Антон, — горячие…

Он не заметил, как вокруг окончательно стемнело. Летняя ночь упала внезапно, словно в тропиках. Пропала в темноте Таня, куда-то потерялся Муха. Сейчас он не мог рассмотреть даже собственных коленей, обтянутых светлыми брючинами. Удивившись, Антон поднес руки к глазам, согнул и разогнул пальцы. Ему показалось, что чернота перед глазами слабо шевельнулась. Что-то было не так, он где-то ошибся. Я уже сплю, — понял вдруг Антон — надо только открыть глаза. Он послушно зажмурился, потом раскрыл веки. И опять ничего не увидел. Встревожившись, провел руками по глазам, стал нажимать на них. Пальцы были  холодные и мокрые, а руки тряслись и дергались, будто его било током.

— Не видно… — он запоздало испугался. — Не видно!

— Тоха, ты чего? — донесся до него голос Мухи. И после паузы: — Алё, гараж! Хорош выебываться!

— Погоди…. Я… я что-то… нехорошо... мне…

— Тоха!

Он попытался вспомнить, с какой стороны от него находится Муха, и не смог. Все вокруг пульсировало и вращалось, как в центрифуге. Антон попытался схватиться за последнее, что еще было настоящим — бревно — но твердь ушла из-под пальцев. Горячее вдруг с бульканьем вынырнуло изнутри, схватило за горло, рванулось сквозь него наружу. Кишки стянуло морскими узлами, в голову ударила мутная и жгучая, словно жидкий свинец, боль. В ушах что-то невыносимо загрохотало и лопнуло. Он опрокинулся и кувыркаясь полетел в космическое небо, где не было ни гравитации, ни времени, ни пространства — только бесконечная каменная боль где-то внизу, справа и сбоку.

Две пары перепуганных глаз смотрели, как Антон согнулся и упал с бревна в лужу собственной рвоты.

  — Тоха, с ума сошел… Ты ахуел, что ли… блядь… — у Мухи в растерянности затряслись губы. — Таня! — вскрикнул он жалобно. — Что это?

  Тело Антона несколько раз выгнулось и осталось лежать на боку.

  Девушка присела на корточки, обернулась к Мухе:

— Что стоишь! Помоги мне!

Вдвоем они перевернули Антона на спину. Друг был всегда такой же худой, как и сам Муха, но сейчас, казалось, он весил центнер. Таня заметила, что его руки продолжают дергаться.

— Он что, эпилептик?

  — Нет, нет. Это что-то другое…

  — Что?

— Откуда я знаю! — пробормотал суицидник, брезгливо вытирая запачканную блевотиной ладонь о бревно. — Стой! Надо его на бок, чтоб не захлебнулся!

  Он схватил Антона за плечо и потянул к себе, но Таня вдруг завопила:

  — Не трогай его! Не трогай, тварь, паскуда, гад!..

  Муха отшатнулся, схватившись за лицо. Под пальцами набухли и протекли кровью глубокие царапины.

  — Ты что…

  — Как ты меня зае…л! — прорвало девушку. — Ты, из-за тебя вечно все проблемы! Пошел на х…й отсюда! «Скорую» вызывай! Совсем тупой! Не видишь, ему плохо!

Муха достал свой мобильник, потыкал пальцами в кнопки. Татьяна следила за его движениями.

— Ну?

Дима покачал головой, обшарил карманы друга и снял с пояса айфон.

— Тело обираешь? — с угрозой спросила Таня. — Ну давай, стервятник…

— У меня деньги на телефоне кончились, дура, — Муха начал набирать 03.

— Скорая бесплатно…. Да куда ты звонишь, дебил! — Таня в сердцах ударила его по руке. — С мобильного 003 надо, 030 или 112!

Муха опустился на четвереньки и принялся искать дорогую игрушку, когда его ослепил свет фар. «Скорая помощь».

Если бы вместо красно-белой машины из темноты появился Терминатор на мотоцикле, Дима, наверное, удивился бы меньше. Втайне опасаясь, что «скорая» растает как наркотический мираж, он зачем-то несколько раз подпрыгнул и махнул руками над головой, словно ловил попутку на дороге.

Хлопнули дверцы. Двое дюжих врачей — один молодой, с бородкой, второй лет пятидесяти, в очках с железной оправой — глянули на лежащее тело и перевели глаза на Диму.

— Вы вызывали? — спросил один.

Муха замялся, не зная что ответить.

— Мы, — Таня поднялась с корточек. — Помогите ему, пожалуйста.

Пока бородатый эскулап задавал вопросы, очкастый быстро обследовал лежащего — пощупал Антону пульс, оттянул веко, посветил фонариком. Глаза не двигались, зрачок был широко раскрыт. Изо рта остро несло сивухой.

— Похоже на острое отравление метанолом… Что он пил?

Таня вздохнула:

— Водку.

— «Можжевеловую», — припомнил Муха.

— Понятно… Куча народу уже потравилось. Что ж вы дрянь всякую хлещете? Хоть знаете, из чего ее разливают? Сами не пили?

— Нет.

— Точно? — он посмотрел на Диму. — Да, и еще: нитроглицерин он когда съел? И сколько?

Муха отвел глаза.

— Он не ел, — чуть слышно сказала Таня. Врач услышал, повернулся к ней.

— Что значит не ел?

— Он передумал таблетки глотать и водки выпил, — нашелся Муха. — Специально паленку купил.

— Придурок, — покачал головой старший. — Тут нормальным людям помогать не успеваешь, так еще с идиотами возись... — Он повернулся к бородачу: — Физраствор с глюкозой и в токсикологию.

Очкан потопал к машине.

— Доктор, это сильно страшно? — спросила Таня вдогонку. Врач обернулся, в обведенных темными кругами глазах сквозило равнодушие.

— Рано что-то говорить, необходимо дополнительное обследование. Здесь и сейчас мы не располагаем…

Муха помог погрузить тело.

  Бородатый уже собирался захлопнуть задние дверцы, когда Таня вдруг рванулась к машине:

  — Я родственник, можно мне с ним?

  Врач недовольно наморщил лицо, хмыкнул.

  — Ладно…

  — Я тоже поеду, — вякнул Муха и попытался взять ее за руку. Девушка выдернула пальцы.

  — Пошел ты…

  «Скорая» уехала, расталкивая светом фар кусты. Дима остался один в темном парке.

 

  Сразу идти домой не хотелось: мать полезет с расспросами, что да как, а он еще не чувствовал себя готовым к ответу. Антон выпил слишком много этой дряни — а Дима предупреждал! Приперся, пальцы веером, жизни вздумал учить. Ну, вот и научил, теперь едет в реанимацию. И еще не известно, что будет дальше. Разве что случится чудо. А Танька тоже еще: наорала, морду раскорябала... психованная. И еще будет говорить после этого, что это у него с нервами непорядок.

Время до рассвета тянулось долго, казалось, утро никогда не наступит и он не выберется из этой чащи, как студент в малобюджетном фильме ужасов. Наконец, за деревьями показалась узкая полоска зари и где-то начал гукать дикий голубь. Вскоре он прилетел и сам — небольшой, светло-серый, с синим ошейничком на горле. Муха вздрогнул от шума крыльев. Голова была легкой, словно из нее вынули все содержимое и накачали воздухом, ноги затекли, засосало под ложечкой.

Устав от бесцельного блуждания, Дима вернулся к бревнам и сел там, где почище. Ноги облегченно заныли. Он скрестил локти на коленях, уперся в них лбом и целую вечность слушал монотонный шелест деревьев, вытеснивший из головы все дурные мысли.

Очнулся, когда где-то рядом запел чужой, но знакомый сигнал, — композиция «The Perfect Drug», которую в этом городе никто кроме Антона, наверное, и не слушал. Первая мысль была такая: «Мне приснился странный сон». Потом Дима понял, что по-прежнему находится в парке, и разочарование толкнулось в грудь, вызвав почти физическую боль. Экран айфона светился прямо под ногами. Номер был незнакомый — наверное, по работе. Странно, что Антон понадобился в такой час, но кто их знает, может, что-то срочное… Дима нажал кнопку ответа.

  — Ну, здравствуй, пидарок, — начал незнакомый мужик.

  — Здравствуй… — оторопело сказал Дима, разгибая затекшую спину.

  — Ты мне не тыкай, задрот. Хули не отвечаешь? Шибко умный стал, решил, что можешь меня нае…ывать? А забыл, через кого тебе бабосы закапали? Забыл, гнида? Ну? Чо язык в жопу засунул? Где твоя сраная фура? Знаешь, сколько ты мне теперь должен? Не знаешь? Не посчитал еще? Так я тебе скажу…

  Дима не выдержал и прыснул в трубку.

  — Ты чо ржешь, идиот? Истерика, да? — продолжал мужик. — Ты, сучок, вчера обещал, что лично приедешь и проверишь, ага? Ну, так я сегодня сам к тебе приеду. И лично проверю, как ты у меня зубы собирать будешь. Вы…бу и высушу, понял? А секретутке твоей, суке, на клык навалю.

  — Как сушить будешь? — уточнил Дима. — Феном или на батарее? Или, может, утюгом, как в старые добрые времена? Кстати, Алла кофе не любит, будешь ей на спину капать — возьми какао.         

Собеседник заткнулся. Видимо, пытался сообразить, что происходит. Потом спросил ледяным тоном:

— Я не расслышал. Что ты там про кофе сказал?

Муха понял, что попал в точку, и задохнулся от восторга. Он попытался вспомнить, что там еще Антон говорил о своих партнерах.

  — Что слышал, чмо. Ролексом в ухе поковыряй, если глухой.

В трубке повисло молчание, на этот раз форменно гробовое. Мембрана гудела от напряженной мыслительной работы, происходившей на том конце. Потом мужик поинтересовался почти миролюбиво.

— А ты что за х…й с горы? Мобилу, что ли, сп…дил у этого уе…ана? Или он со мной разговаривать ссыт? — Не дожидаясь ответа, Шестак процедил: — Правильно делает. Ну ладно. Встретишь — передай, что я его все равно достану.

  — Непременно передам, — заверил его Дима. — Только я перед тем хочу пожить еще лет тридцать.

  Он надавил на кнопку “power”, но айфон зазвонил снова. Композиция была залита целиком, ему поневоле пришлось прослушать взрывную первую часть, потом мелодия словно повисла в воздухе, и Дима начал разбирать слова: «Without you, without you everything falls apart. Without you, it's not as much fun to pick up the pieces. Without you, without you everything falls apart. Without you, it's not as much fun to pick up the pieces». Дима почувствовал жар в глазных яблоках, заложило нос, картинка перед ним набухла и исказилась, поплыли деревья, небо, редкие лиловые цветы на заросшей клумбе. Проклятый айфон все никак не выключался. Чувствуя, что Антону это уже не понадобится, он вытащил сим-карту и выкинул в траву. Высморкался, сунул айфон в карман и побрел по направлению к пляжу.

  Вода из-за мелкой противной ряби казалась холодной, в камышах что-то шуршало. Дима снял кеды и с опаской попробовал воду — та была как парное молоко. В парке еще никого не было, он оглянулся на всякий случай, разделся догола и поплыл к другому берегу. На середине озера Дима перевернулся на спину и уставился в светлеющее небо, где сияла ослепительно-голубая Венера. Он отметил, что это, пожалуй, самое красивое утро в его жизни, ради такого стоит вставать пораньше.

  Вдалеке залаяла собака, через некоторое время на берегу появился мужик с ротвейлером. Псина бухнулась в воду и поплыла прямо к Диме, с силой загребая огромными лапами. Он учуял зловонное дыхание животного и замер, набрав в легкие побольше воздуха. Хозяин собаки посвистел, собака так же молниеносно подгребла к берегу, отряхнулась и принялась обнюхивать сложенную в кучку одежду. Где-то в глубине звонил мобильник.

Через некоторое время добрался до суши и Дима, взял телефон мокрой рукой и увидел четыре пропущенных вызова. Татьяна.

  Он позвонил ей сам, она спросила, где он находится. Ее тон, холодный и деловитый, не предвещал ничего хорошего.

  — Жди меня у лодочной станции, — приказала она.

  — Зачем? — оторопело спросил Дима, но Татьяна уже отключилась.

  В его голове мелькнула мысль, что Антон все-таки остался жив. Муха натянул трусы, подхватил манатки и перебрался на причал. Ободранные лодки и катамараны покачивались рядом, привязанные цепью. Он подумал, что неплохо бы покататься, и уселся на холодном краю, болтая ногами в зеленоватой воде. Ждать пришлось недолго.

  Девушка спускалась с пригорка в таком виде, будто пила всю ночь: ее ноги подворачивались на высоких каблуках, блузка была помята, волосы растрепаны. Дима по привычке встал, когда она подошла.

  — Свинья! — она ткнула его кулаком в голую грудь.

  Муха с трудом удержал равновесие.         

  — Ты никто! — задыхалась Татьяна. — Ты говно, ты ничтожество! Ты знаешь, что случилось?

  — Догадываюсь. — Дима увернулся от ее когтей и схватил Татьяну за запястья.

  — Из-за тебя погиб человек! Который был в сто раз тебя лучше! — Она захрипела. — Я тебя ненавижу! Лучше бы ты сам сдох!

  У Димы от ее криков заложило уши, он физически чувствовал, как Танины голосовые связки сжимаются в ниточку.

  — Заткнись, истеричка! — рявкнул он.

  Татьяна вздрогнула и разрыдалась. Слезные реки потекли по темным от туши руслам в тональном креме. Видимо, она плакала еще ночью, в реанимации, разыгрывая роль несчастного «родственника». Муха с досадой подумал, что зря вообще их познакомил. Может быть, из-за Антона она его и решила бросить. Вон как убивается…

  — Ну что ты юродствуешь? — Дима покровительственно приобнял ее. — Ты его несколько раз всего видела, а воешь так, будто е…лась с ним. Это у меня умер друг, понятно? Это я должен плакать. Он мне, между прочим, был дороже, чем ты, я его с детства знаю. Мы с ним не ссорились ни разу в жизни. Если бы ты, стерва, меня не бросила и не закатила вчера скандал, ничего бы этого не было.

  — Пусти! — она укусила его.

  — Сука! — Дима разжал пальцы. — Вот сука!

  Татьяна отбежала на безопасное расстояние и начала остервенело дергать собачку «молнии» на сумочке.

  — Дай, я открою. — Он пошел за ней.

  — Не прикасайся ко мне! — Она тяжело взмахнула сумочкой, внутри которой что-то бултыхнулось. — Видеть тебя не хочу!

  — Ну и вали, — пробормотал Муха. — Зачем тогда пришла?

  — За этим. — Татьяна снова рванула «молнию», и язычок остался у нее в руке.

  — Дай. — Дима ловко поставил язычок на место, повозил туда-сюда и вернул сумочку ей.

  Татьяна открыла, наконец, свою торбу и достала поллитровую бутылку.

  — Не рановато для водки? — Он рассмотрел этикетку. — Молодец, паленку взяла.  Тоже мне, Джульетта.

  — Это тебе. Таблетки запить. — Татьяна сунула руку в сумочное нутро, вынула оттуда что-то блестящее, пихнула Мухе в ладонь. Тот рассмотрел реквизированный накануне пузырек с нитроглицерином, хмыкнул.

  — Похмыкай мне еще! — девушка принялась поспешно откручивать крышку с водочной бутылки. Та не поддавалась, Танино лицо покраснело от натуги.

  — Видимо, я должен это выпить? — осведомился Дима, отбрасывая таблетки в сторону. — Я что, обязан Антошу сопровождать вместо коня или наложницы? Может, мне сделать харакири на его могиле?

  — Идиот. — Татьяна продолжала возиться с крышкой.

  — Тут кто-то называл меня инфантилом, — продолжал Дима.

  — Идиотом.

  — Идиотом, — согласился Дима. — Лохом. Мудаком. Но, видишь ли, Таня, ты мыслишь субьективно. Мы все оперируем некими иллюзиями. Что ты о себе понимаешь? Тебе тридцатник, окончила сраный техникум, вкалываешь кассиршей в универсаме. Это твой «потолок», выше головы не прыгнешь. И ты еще пи…дела, что пыталась сделать из меня человека?

  — Пыталась, — процедила Татьяна сквозь зубы.

  — А кого быдло считает человеком?

 

Крышка, наконец отлетела, гулко покатилась по сварному металлическому покрытию, упала в воду.

  — Пей! — Девушка сунула Мухе под нос бутылочное горлышко.

  Дима отпрянул.

  — Стой, тварь! — Она накинулась на него, повалила и попыталась влить водку в закрытый рот.

  — Отцепись ты, психованная… — Он закашлялся, стекло стукнулось о сломанный резец. — Ты так меня без зубов оставишь.

  — Пей, сволочь! — Руки Татьяны тряслись как у старухи с болезнью Паркинсона. — Ты же так хотел подохнуть! Пей, мудак! — Она не замечала, что почти все содержимое бутылки вылилось на землю.

  Дима сбросил с себя осатаневшую женщину и побежал за одеждой. Она догнала его, гремя каблуками, схватила сзади за горло, но мокрые пальцы соскользнули.

  — Стой, мразь! — Таня напала снова; Дима увернулся, оттолкнул ее от себя и начал одеваться. Он успел натянуть футболку, встряхнул джинсы. Из карманов с вылетело несколько монеток, тяжело брякнулся забытый айфон. Муха быстро подобрал его, стал запихивать обратно. Татьяна прищурила красные от слез глаза.

  — Ну что ты на меня так смотришь? — обозлился Дима. — Он бы и сам отдал.

  — Ненавижу! — Она изо всей силы ударила Муху бутылкой по лбу.

  Горлышко осталось у нее в руках, а Дима почему-то грохнулся навзничь. Таня не сразу сообразила, что произошло, она долго разглядывала осколки стекла под своими ногами и лужицу прозрачной жидкости, в которой расплывались алые струйки. В ушах продолжал стоять гулкий звук, который издала Димина голова при ударе о толстый железный лист.

  — Димочка, вставай. — Она потянула его за руку и ощутила непривычную тяжесть. Сразу вспомнилось тело Антона, которое она пыталась перевернуть несколько часов назад. Татьяна тормошила Диму, била по щекам, надеясь, что он сейчас очнется. Краем глаза она заметила, как с холма спускается женщина с мальчиком лет шести. Чего их сюда принесло в такую рань? Мальчик вырвался вперед и понесся к причалу, словно боялся пропустить все самое интересное.

До того момента девушке казалось, что они с Димой в утреннем парке одни, но свидетелей было полно. С берега за ней наблюдали несколько человек, и какой-то мужчина в трениках уже снимал необычную сцену на мобильный.

  Татьяна выпрямилась, машинально подхватила сумочку и пошла к выходу из парка, стараясь ни на кого не смотреть. Когда она поравнялась с людьми на берегу, то услышала, как один из мужчин сказал:

  — Зашибись! Надо повесить в «контакте».

 

 

Август — ноябрь 2008 г.

Днепропетровск — Санкт-Петербург



Страница: (1 из 0)
Ваше имя:
Город:
Эл. почта:
Адрес в интернет:
И вот что я
хочу вам сказать:

programming & design: Sanich
special thanks to: Grief
Idea of texteffect (FlashIntro): Jared Tarbell